Все записи
00:00  /  3.07.09

4409просмотров

Настоящая жизнь-7: Помилуй, матушка!

+T -
Поделиться:

Иногда и в нашей, обыкновенной, жизни попадаются новости, достойные жизни Настоящей. Скажем, новость про визит премьер-министра Владимира Путина в гости к колбасе. Владимир Путин пришел в супермаркет «Перекресток» (Кунцево), подошел к колбасе, оглядел ее и сказал: «Дорогая». Пуганые обитатели обыкновенной нашей с вами жизни тут же запричитали: «Колбаса дорогая! Колбаса дорогая! Щас мы удешевим колбасу!»

И, наверное, были правы, потому что в обыкновенной жизни не удешевить после этого колбасу — себе дороже: если уж премьер совершает популистские жесты такого уровня, то население кое-где, видимо, готово уже не то что трассу перекрыть, а взяться за булыжники, монтировки и другое оружие пролетариата. Но обитатели Настоящей Жизни — с их блаженным бессмертием, позволяющим дураку выжить при столкновении с поездом, с их сладостным спокойствием, позволяющим вору заснуть на месте преступления, с их веселой беспечностью, позволяющей пассажиру устроить стриптиз в самолете, — о, они бы сразу поняли, что на самом деле происходит в этот исторический момент. Они бы, услышав из премьерских уст слова «дорогая колбаса», не бросились переписывать ценники, а сели бы вокруг премьер-министра кружочком, как лесные звери вокруг феечки, навострили бы ушки, поджали бы лапки и приготовились бы слушать. Потому что если такой важный человек спускается с кремлевских вершин на кунцевскую землю и приходит в колбасный отдел супермаркета «Перекресток» поздним вечером буднего дня, то ему, видимо, после смерти Махатмы Ганди действительно поговорить не с кем. И если бы не нервная свита, нарушившая своей суетой исторический момент, то мы услышали бы монолог уставшего человека, в тяжелый час обращающего свою речь к одному из самых сложных символов отечественной социальной истории. «Дорогая колбаса», — говорит человек. И повторяет, собравшись с духом: «Дорогая колбаса!..»

 

— Дорогая колбаса! — мог бы сказать он дальше. — Что за странные чувства связывают нас с тобой, скажи на милость? Почему мы, как наевшиеся опиумного мака тасманийские кенгуру, в тяжелые моменты своей истории начинаем ходить кругами, и круги эти непременно приводят нас к тебе? Почему в решающие для Родины периоды ты возникаешь у всех на устах, и мы переходим на какой-то колбасный язык, рубленый, полуразжеванный — то с нервозными выкриками «колбасная эмиграция», то со страннейшими призывами «Колбаса или жизнь!» — и вот, наконец, теперь? Что происходит между тобой и нами?

 

— Дорогая колбаса! — мог бы продолжить этот человек. — Кто-нибудь посторонний, не живущий в этой стране, мог бы предположить, что все дело в твоей вытянутой форме, в магическом ее воздействии на наши умы. Этот неосмотрительный наблюдатель мог бы даже заметить, что ты, как и положено фаллическому символу, еще с советских времен была чем тверже, тем желанней: что значила рыхлая «Столовая», с бумагой и опилками, против не поддающегося зубам твердого, как нефрит, сервелата? Он, этот посторонний наблюдатель, мог бы намекнуть и на «Родину-мать», и на «палку чаю», и на другие семиотически близкие конструкции, и к этой полупристойной игре свести наши с тобой сложные, нервные отношения. И, конечно, оказался бы неправ.

 

— Дорогая колбаса! — мог бы продолжить премьер, если бы ему не мешала суетящаяся свита. — Мы-то знаем, как на самом деле устроены наши с тобой магические отношения, полные любви и ненависти. Ты, дорогая колбаса, являешься для нас символом постыдного блага, антиподом хлеба — символа нашей Родины, до сих пор отдающего на языке пóтом беспаспортных крестьян первой пятилетки и кровью расстрелянных «за колоски». Ты не объявлялась «драгоценностью» на плакатах, развешанных в школьных столовой, тобой не меряли величие страны, не провозглашали со сцены домов культуры хвалу «рукам, что пахнут колбасой». Сам факт твоего наличия в скромном советском доме вызывал подозрения в каких-то махинациях, в каком-то блате, «спецхранах», «спецсписках», «спецбуфетах».

 

— Дорогая колбаса! — мог бы сказать премьер-министр, если бы он говорил правду. — Мой народ уже отведал твоей крови и привык к ней, вкусил твоих благ и познал их, и теперь мне очень страшно представить себе, что будет, если ты опять превратишься в далекую роскошь — недосягаемую, непозволительно дорогую. Ты успела стать для нашей страны чем-то вроде Екатерины Второй — немка, чужестранка, царица, матушка, индекс благосостояния, символ свободы, окруженный постоянным ореолом жадной непристойности; порочная, желанная, привычная, успокаивающая.

 

— Дорогая колбаса! — продолжил бы он. — Потеря тебя есть для нашего человека знак наступления последних времен, и ситуация, когда ты лежишь на прилавках, лоснящаяся и жирная, но такая дорогая, дорогая! О, дорогая!..

 

— Дорогая колбаса! — мог бы сказать премьер-министр, глядя на колбасу с той почтительной нежностью, с какой Махатма Ганди мог бы глядеть разве что на живую корову. — Дорогая колбаса! Мне очень страшно. Исчезни ты со столов в Пикалеве, Байкальске, Череповце, Краснотурьинске — да что там, у меня под окнами буквально, в Красногорске, Шатуре, Озерке, — там доедят хлеб и возьмутся за меня, понимаешь? Страшно мне. Колбаса, дорогая! Прояви ты, Бога ради, царскую милость, оставайся, матушка, всякому просителю доступной. «Докторская», «Охотничья», «Купеческая», грузинская, российская, «Брауншвейгская», вареная, сырокопченая, копченая, филейная, печеночная, кровяная, нутряная и языковая, наконец! Страшно мне. Помилуй, матушка, помоги моему народу во дни сомнений и тягостных раздумий о булыжниках и монтировках. Не будь тебя — как ему не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?

===

Предыдущие выпуски: "Настоящая жизнь".

 

Комментировать Всего 5 комментариев

смешно и грустно

вот это колонка!

Линор, опять у тебя триумф

Потрясно... И, к сожалению, полностью соответствет не покидающим мыслям, что "в королевстве что-то совсем не так"