Этот рассказ я сочинила для своих детей Сони и Сени к дню победы, чтобы они помнили об этом дне не по необходимости, а по велению души.

Моей дочери Соне и сыну Сене

Фантик

Я проснулась от звука падающих на карниз капель. Окна были завешены старой театральной бархатной драпировкой, так что в комнате было почти темно. Только по краям ткани пробивалось солнце, да так ярко, что, казалось, снаружи направили фонарь прямо в наше окно. Черный бархатный квадрат ткани представился мне чем-то похожим на икону, которую однажды я видела в церкви. Как-то еще в самом начале этой ужасной зимы мы с мамой долго по уже заснеженному городу шли в небольшую церковь. Когда мы до нее дошли, внутри было так много людей, что я никак не могла понять, что происходит: слышно было, как поет хор и как священник читает молитву. Люди, в чьи пальто я тыкалась носом, благоговейно вытягивали шеи. Наконец толпа прибила нас с мамой к стене, на которой висела икона в золотом окладе. От изображения Богородицы и младенца Иисуса шли искусные острые золотые лучи, на концах которых в свете лампадки поблескивали драгоценные камни.

Я лежала под грудой одеял и пальто и смотрела на лучащийся квадрат черной ткани и явственно видела лики Богородицы и младенца на ней. Лежать на боку было неудобно. Я настолько исхудала, что коленки выпирали и больно бились друг о друга. Уже неделю я не могла встать без помощи мамы. Она помогала мне сесть, и несколько раз в день водила меня по комнате, чтобы было хоть какое-то движение, как она говорила. От этого движения очень сильно кружилась голова.

Я оторвала взгляд от окна и осмотрела комнату. Мамы не было. Видимо, она пошла за водой или за хлебом. Если пошла отоваривать карточки, то вернется нескоро. Магазин находился на Лиговке в здании хлебозавода, а мы жили в доме Мурузи на проспекте Володарского, ныне опять Литейном. За хлебом всегда стояла длиннющая очередь, так что пока мама доковыляет туда, отстоит очередь, а потом вернется обратно пройдет целая вечность. Если она пошла за водой, то должна вернуться быстрее – воду набирали из колонки у Мариинской больницы, почти напротив нашего дома.

Закрыв глаза, я постепенно стала проваливаться в дрему, но никак не могла перейти грань между явью и сном. Капель как будто назло грохотала по карнизу. В целом мире остались только эти капли тающего на крыше снега. Поняв, что уснуть в этом грохоте мне не удастся, я открыла глаза и засунула руку под подушку. Там у меня лежала жестяная коробочка от печенья. До войны мама хранила в ней какие-то письма. На крышке была нарисована пухленькая девочка, играющая в большой резиновый мяч. На девочке было белое платье, подол и рукавчики которого были окантованы голубой тесьмой. От времени рисунок поблек, цвета угадывались с трудом, на одной руке девочки зияла жестяная дыра. Но мне эта девочка все равно очень нравилась. Она была невероятно красива: пухленькие щечки, тугие хвостики, задорная челочка и, конечно, это платьице.

Я и до войны-то была худышкой, а теперь остались одни кожа да кости, как сокрушалась мама. И на лице у меня веснушки, и нос острый, как у Буратино. Волосы мне всегда стригли коротко, да даже если бы и не стригли, косички из них получились бы жиденькие как крысиные хвосты. А уж платья такого красивого у меня вообще никогда не было. Я всегда носила платья из какой-то серой, иногда синей, грубой ткани. Они быстро становились мне малы, но приходилось носить эти кургузые одежды до тех пор, пока рукава не превращались ровно в три четверти, а юбки из «до колена» - в смелые мини, как их назвали бы сейчас.

Однажды Юлька, девочка из одной обеспеченной семьи, жившей в нашем доме до войны, вышла во двор в красном шелковом платьице в белый горошек. Эта Юлька была страшной задавакой, и мы с ней обычно не играли, но в тот день я не могла оторвать глаз от нее и ее платья. Я забросила догонялки и ходила за ней по пятам, развлекая ее дворовыми историями, каждый раз стараясь пощупать богатство, которое было на ней надето. Юльке мой интерес был приятен, и она великодушно позволяла щупать себя. И даже намекнула, что, может быть, пригласит меня в гости и покажет все свои платья. Но так и не пригласила. Через неделю их семья исчезла из нашего двора и больше Юльки с ее платьями я никогда не видела.

А вот мечты о красивой одежде остались, и я каждый вечер доставала мамину коробочку с письмами и разглядывала неизвестную мне девочку в белом платье. Когда началась война, мама неожиданно выкинула все письма и отдала коробочку мне, сказав, что мне она нужнее.

В коробочку с девочкой в платье я складывала только самые дорогие мне вещи. Например, там был свисток, который потерял наш дворник, и который я нашла во дворе. Свисток был великолепен, но молчалив. Дворник долго и безуспешно искал его и даже ходил по квартирам. Я так боялась, что свисток обнаружат у меня, что так никогда и не рискнула подуть в него. Я вынимала его из коробки, гладила несколько минут его блестящие бока и убирала обратно до лучших времен. Еще там были какие-то мои детские рисунки, сложенные в несколько раз. На рисунках, насколько я помню, были нарисованы сцены из жизни придуманной мной принцессы. Также в коробке лежала пара спичек. Сейчас уже и не вспомню, почему они там оказались. Но самым ценным предметом в ту ужасную зиму в моей коробочке был фантик.

Фантик появился в конце декабря под новый 1942 год. Тогда уже наступил голод. В нашей семье и до войны не ели вдоволь, но тогда я поняла, что значит хотеть есть по-настоящему. От наступившего голода меня тошнило, болела голова, какое-то время я не могла ходить. Помню, как я часами стояла у витрин довоенного гастронома на проспекте Володарского, рассматривая муляжи еды, выставленные в ней.

Как-то я решила, что чтобы утолить голод, нужно просто начать что-то жевать, все равно что, например, веточки рябины. Несколько дней я обламывала рябину и жевала ее ветки. Рябина была горькой на вкус, но зато после одной-двух палочек, казалось, что наступило чувство, похожее на насыщение. Через неделю моей рябиновой диеты мне стало плохо, я не могла разогнуться, так болел живот. Мама повела меня в больницу, где заподозрили аппендицит. Мама была в ужасе, она была уверена, что я не переживу операцию, так как совсем ослабла от голода. Хорошо, что живот неожиданно перестал болеть, и меня отпустили. Больше рябину я не ела.

Однажды, уже после случая с рябиной, Валька, мальчик с третьего этажа, с которым мы дружили, позвал меня за сарай. За дровяным сараем в дальнем углу двора мы обдумывали наши с ним игры. Обычно мы отправлялись в путешествие вокруг света в поиске новых земель. Кораблем служила старая погнутая железная горка, с незапамятных времен стоявшая в нашем дворе. Дальше игра могла идти по любому из выдуманных нами сценариев. Иногда мы пытались высадиться на землю индейцев Южной Америки и встречали ожесточенное сопротивление. Иногда наш корабль застревал во льдах, и мы подобно Челюскинцам, высаживались и охотились на тюленей и белых медведей. Для защиты от полярных ветров мы строили иглу. Бывало, что мы погружались под воду и находили там новый вид осьминога или каракатицы.

Так вот однажды накануне нового 1942 года Валька позвал меня за сарай. Решив, что он придумал новую игру и хочет обсудить план действий, я быстро забежала за угол. Валька мялся и заглядывал мне через плечо, будто боялся, как бы за мной не увязался один из малышей, которые обычно охотно принимали участие в наших играх. Наконец убедившись, что никто не заметил нашего исчезновения со двора, он стал копаться в кармане своего старенького драпового пальто.

Он достал что-то из кармана и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде были сразу неуверенность, сомнения, и в то же время какое-то диковатое веселье и радость. Он медленно поднял руку и раскрыл ладонь. На ней лежала ириска. Желтенький квадратик с перекрестьем коричневых линий. С одного бока ириска была немного помята.

Удовольствие, которого не может быть. Мечта, которую невозможно представить. Дым. Видение. Мираж.

- Что это? Спросила я, как будто сама не видела, что это ириска.

- Мама, доставала вещи на обмен. Там было мое старое осеннее пальто. А в кармане лежала она, - быстро, отрывисто пробормотал Валька.

- И что теперь делать? - Спросила я.

- Я решил, что это тебе подарок, - ответил Валька. Я подняла глаза на него и увидела, как при этих словах в его взгляде промелькнула надежда.

- Спасибо, - почти прошептала я, схватила конфету и кинулась бежать. Я бежала очень быстро, вбежала в парадную и стала что есть мочи колотить в дверь нашей квартиры. Мы жили на первом этаже. Когда соседка тетя Маша открыла дверь, я, оттолкнув ее, не снимая пальто, вбежала в нашу с мамой комнату, захлопнула дверь и залезла под кровать.

Там, отдышавшись, я аккуратно раскрыла ладонь. Ириска начала таять и четкий квадратик стал менять свою форму.

Я принюхалась. Ириска пахла молоком, сахаром, чуть-чуть сливками. У меня закружилась голова. Пахло летом, морем, ракушками. Галька перекатывалась на волне. Ветер трепал челку. Я смотрела вдаль и не видела, где море сливалось с горизонтом, он туманной чертой светился вдали.

Я ела ириску неделю. Я планировала, что ее хватит на месяц, но каждый раз, когда разворачивала фантик, не могла удержаться и лизала и лизала ее. Через неделю ириски не стало. И тогда я стала облизывать фантик. Я уже не чувствовала никакого вкуса, зато чувствовала запах. Фантик пах морем, сливками и сахаром.

С того дня мы с Валькой больше не отправились ни в одно приключение. Мне все казалось, что он тогда за сараем надеялся на какое-то другое развитие событий, что он ожидал от меня большего, а я вот так глупо разрушила какие-то его ожидания, какую-то уверенность во мне. Когда я выходила во двор, всякий раз оказывалось, что у Вальки какие-то дела: то надо сходить за водой, то поискать дров. В январе умерла мама Вальки, и мы почти перестали видеть друг друга. Поговаривали, что он то ли ушел бродяжничать, то ли прибился к какой-то банде. Я не верила, однажды вечером я видела, как в окнах его комнаты горел свет, хотела даже зайти к нему, поднялась на третий этаж, но не решилась постучать.

***

Дверь открылась и вошла мама. Я так замечталась, принюхиваясь к фантику, пытаясь вспомнить запах ириски, что совсем забыла о времени.

- Проснулась, стрекоза, - весело сказала мама. – Сейчас будем вставать, мы уезжаем. Я договорилась об эвакуации.

Оказалось, мама ходила не за хлебом и не за водой, а в управление, где добилась места в машине, идущей из города. Машина уходила вечером. У нас было несколько часов, чтобы собраться, хотя они нам не понадобились. У нас практически ничего не осталось: почти все вещи мама обменяла на хлеб, картошку, дрова. Пара книжек, смена белья да моя коробочка – вот и весь наш скарб.

- Мама, ты видела Вальку? – спросила я, когда оставалось около часа до нашего отъезда.

- Нет, детка. Его давно никто не видел.

- Мамочка, поднимись к нему, попроси его придти к нам. – взмолилась я.

- Детка, его нет, его никто не видел уже много недель.

- Мама, я знаю, он там. У него горел свет, я видела, когда еще могла ходить.

- Ну, хорошо, я схожу.

Мама вышла, а я со страхом стала ждать ее возвращения. Через несколько минут она вернулась и сказала, что стучалась, но никто не открыл.

- Понятно, - пробурчала я и отвернулась к стене.

Пришло время уезжать. Мама одела меня, вынесла на улицу и посадила на скамейку во дворе, а сама пошла на улицу, чтобы не пропустить машину. Моя коробочка лежала в чемодане. А в варежке в кулаке у меня был зажат фантик. Я подняла глаза на наш дом и увидела, что в окне своей комнаты стоял Валька и смотрел на меня. Я быстро оглянулась на арку дома, в которой скрылась мама. Ее не было видно. Я с трудом слезла со скамейки. От усилия у меня закружилась голова, я поняла, что идти не смогу. Тогда я встала на четвереньки и поползла к нашей парадной. Одну руку я пыталась держать на весу, чтобы не повредить и без того уже мятый фантик. Я доползла до двери, в голове у меня шумело, а в глазах стояла пелена. Подняться на третий этаж было невозможно, я понимала это. Вдруг дверь открылась и Валька, сильно похудевший, и как будто сделавшийся меньше ростом, вышел мне навстречу.

Я медленно стащила варежку.

- Прости меня. На, - чуть слышно пролепетала я, протянув Вальке фантик.

- Рита, где ты? – вдруг услышала я мамин голос и обернулась. Мама быстрым шагом шла от арки. – Машина пришла. Она подошла к нам.

- Валя, ты оказывается живой. А я звонила, звонила к вам. Как ты поживаешь? Мы вот уезжаем. Риточка совсем не может ходить, попытаемся прорваться. Так говорила она, поднимая меня со снега. Взяв меня на руки, мама пошла к выходу со двора. Я выглянула через ее плечо.

Валька стоял, подняв фантик к носу, и смотрел нам след. В его глазах была радость - соленые брызги и солнце.

 

9 мая 2010