Сотрудник редакции
Все записи
15:09  /  3.10.16

1340просмотров

Фото на память. К юбилею Михаила Куснировича

+T -
Поделиться:

До сих пор жалею, что мы так вместе и не сфотографировались. Это был наш первый и единственный совместный проект — фотосъемка для журнала ELLE, задуманная как иллюстрация к моей статье о Bosco. К этому времени мне уже до смерти успели надоесть зализанные кадры с накрашенными и наманикюренными моделями. Вот я и предложил: а что если снять всех босковцев в костюмах из чеховского «Вишневого сада»? Будет что-то вроде римейка на тему «Вся Россия наш сад!». Понятно, что стилизация, но культурно, с подтекстом, с правильными ассоциациями.

Миша на удивленье легко согласился, хотя чужих идей он не очень-то любит. Все идеи должны быть только его. Тогда он загорается, подключает свои энергетические мощности и организационные ресурсы, начинает буйно фантазировать. Наблюдать за этим процессом не менее увлекательно, чем в нем участвовать. И вот до меня уже доходят слухи, что какие-то старинные платья и шляпы с перьями найдены в костюмерных «Мосфильма», а канотье и котелки заказаны в театральных мастерских. В какой-то момент показалось, что все силы Bosco брошены на грядущую фотосессию, которая ко всему прочему обязана была и совпасть с весенним цветением яблонь и вишен на Мишиной даче. Чтобы все, как у Чехова, дословно, без обмана. Увы, на саму фотосессию я так и не выбрался. Даже не знаю почему, но помню свою непоколебимую уверенность, которая не так уж часто меня посещает: там и без меня обойдутся. Все равно Миша сделает так, как считает нужным. Никакие редакторы, стилисты, визажисты ему не требуются. Он сам и стилист, и визажист, и режиссер, и исполнитель заглавной роли. Одно обидно, что меня нет ни в одном кадре той исторической фотосессии. Но тут сам виноват. Ведь звали, и даже канотье приготовили на всякий случай.

К слову сказать, нигде эту фотосессию теперь мы не можем найти. Оригиналы фотографа Михаила Королева сгинули бесследно. Есть только отдельные репродукции и рекламные модули. А ведь прошло-то всего чуть больше десяти лет! Собственно, это обстоятельство тоже подвигло меня заняться сейчас этой книгой. Все так быстро теряется, пропадает, забывается, исчезает. Но что-то такое и остается, что будешь помнить всегда.

Сейчас, когда я перебираю эпизоды, связанные с Мишей и Bosco, они вспыхивают в моей памяти, как кадры из какого-то эпического широкоформатного фильма. Вот мы на вилле его друга и партнера Эллио Скьятти с Катей и еще маленьким Ильей под Болоньей, а вот вместе на презентации первой книги снобовской серии «Все о моем отце» на сцене демонстрационного зала ГУМа. Или сидим в директорской ложе Большого театра на премьере «Травиаты» в постановке Франко Дзеффирелли. А это уже Пекин, Олимпиада. Смотрим по телевизору тревожные новости о российско-грузинском конфликте.

А это опять Москва, грустный, сочувственный обмен приветствиями на катке в декабре 2013 года, сразу после скандала с ящиком Louis Vuitton. Его еще не успели демонтировать с Красной площади, но он уже успел отбросить свою зловещую тень на весь грядущий 2014 год. Во всех этих эпизодах, где я мелькаю где-то в массовке, на втором или третьем плане, у Миши, конечно же, главная роль.

Уверен, он мог бы легко переиграть всех чеховских персонажей в «Вишневом саде». И Лопахина с его желтыми ботинками и маниакальным планом разбить сад на дачные участки. И Гаева с его керченской сельдью и сентенциями вроде того, что «мужика знать надо». А какой бы он был Епиходов, «тридцать три несчастья»! Не хуже Москвина. И режиссером Миша мог бы быть прекрасным. Ему все об этом говорят. Да и он сам об этом знает. Но есть еще одна профессия, для которой, как мне кажется, он подходит лучше других, для которой был задуман и создан, и тоже очень чеховская, — это профессия врача. Кажется, так легко представить его на каком-нибудь утреннем обходе: белоснежный хрустящий халат, библейская седая борода, всепонимающий жгучий взгляд. Ему сразу хочется рассказать, где болит и что мучает. Хочется, чтобы он просто сидел рядом, держал за руку и говорил какие-то самые простые и понятные слова, как и полагается хорошему врачу: «Ну, потерпите, голубчик! Все у вас будет хорошо». Рядом с ним обретаешь какую-то необъяснимую и, в сущности, ничем не мотивированную уверенность, что все обязательно как-нибудь наладится. Как? Почему? С чего бы? Знает только он. И как боль унять, и когда деревья сажать, и что делать с налетевшими тучами.

Он из породы мальчиков-отличников, у которых всегда все списывают. Как правило, над ними в школе смеются, придумывают дурацкие прозвища, но уважают за ум, за упрямство, за способность доводить все до конца. Могу предположить, что в этом немалая заслуга Мишиных родителей. Увы, папу я видел всего пару раз, зато знаю маму. Она — Эдит, как Пиаф. А не Эдита, как Пьеха, и уж совсем не Эдичка, как позволено к ней обращаться только родным и близким. Такими именами, как правило, не принято разбрасываться. Они достаются только сильным натурам с твердыми, как кремень, характерами, неистовой волей и трудной судьбой. В семействе Bosco у Эдит Иосифовны роль королевы-матери, теневого кабинета министров. Своего единственного сына она привыкла держать в строгости. Никакого послабления, никакого сюсюканья на тему, какой Миша гениальный, — этого она на дух не принимает и не признает. Случалось, что я ловил ее взгляд, обращенный на него, когда он держал речь или отвечал на вопросы журналистов. Взгляд орлицы. Строгий, настороженный и напряженный. Понятно, что за него она всегда готова умереть или растерзать. И при этом ни малейшего намека на горделивое ликование, вот, мол, смотрите, какой у меня сын!

Однажды спросил Эдит Иосифовну, а был ли случай, когда она им по-настоящему восхитилась, когда он ее удивил. Ответила сразу.

— Да, был.

— Когда?

— В шестом классе. Он страстно хотел поехать в пионерский лагерь, в «Артек». Туда тогда посылали только круглых отличников и победителей каких-то олимпиад. И он действительно стал одним из лучших учеников в школе. Но вместе с ним на путевку претендовала еще одна девочка, тоже отличница с кучей разных грамот и наград. А путевка-то одна. В результате Миша отказался в ее пользу. Причем сделал это сам, по собственной инициативе, без всяких наших подсказок или советов. Пришел и сказал нам с отцом: я в «Артек» не поеду. И все.

— А вы что?

— Ничего. Не поедешь, значит, не поедешь. Пошли ужинать. Но про себя подумала: «Молодец».

В огромном гумовском кабинете Мише, конечно, уже тесновато. Давит история, близость Мавзолея, кладбищенские плиты и елки. Вот он и рвется то клинику открывать, то сколковскую школу патронировать, то премии вручать, то презентации своих брендов режиссировать. А в свободное время он еще поет и танцует. Впрочем, это отдельная история и совсем для узкого круга. Журналистов туда редко пускают.

Раньше я часто задавался вопросом: зачем ему все это надо? Вот его ближайшие конкуренты сидят себе тихо по своим Барвихам. Не поют, не пляшут, ничего не режиссируют, торгуют без лишнего шума, не привлекая внимания ни к себе, ни к своей клиентуре. А у Миши всегда табор из артистов, фигуристов, звезд разного калибра. И все просекко пьют, черешню кушают, на коньках катаются. Все, разумеется, бесплатно. Считается, что таким образом он завоевывает «лояльную аудиторию» (есть такой термин у маркетологов). Да что-то не верится мне в это. Миша — человек порыва и полета, а не просчитанного бизнес-плана. Он работает на интуиции. Ему хочется праздника и радости, а не унылых отчетов в формате Power Point. Он легко может сам просчитать все возможные взлеты и обломы в своем сегменте, но ему скучна арифметика для посредственностей. Его влекут исключения и абсолютные величины. Он и сам такое исключение.

Например, мне удивительно симпатична его привязанность к старым людям. С годами она даже стала у него прогрессировать. Как хороший сын, он старость не просто почитает. Он ею любуется, восхищается, засыпает букетами и подарками. Ни у кого из олигархов да и просто богатых бизнесменов я не видел на праздниках и торжествах столько заслуженных пожилых людей. У Миши они все всегда на самых почетных местах, окруженные вниманием и любовью. Надо слышать, с какой нежностью он рассказывал мне о Франко Дзеффирелли, как всегда восхищался Ириной Александровной Антоновой, как опрометью бросался распахивать двери перед Наиной Иосифовной Ельциной, исправной посетительницей босковских церемоний. Это не говоря уже о Галине Борисовне Волчек, давно ставшей ему просто родным человеком. Для Миши не существует «возраста дожития», как пишут в собесовских сводках. Есть возраст любви, есть возраст мудрости, возраст счастья. И все их надо проживать на полную катушку, с размахом и шиком, как и полагается свободным людям в свободной, богатой стране. Другое дело, что эти благодеяния распространяются на избранных, которых никакой черешней не удивишь и ни за какие подарки не купишь. Но в том-то дело, что Миша и не собирается никого «покупать», он пытается в меру своих возможностей восстановить «связь времен», а вместе с нею и некую справедливость, безнадежно попранную в те самые 90-е, когда ему улыбнулась удача. И вся эта оттепельная советская эстетика, к которой он искренне тяготеет, — это, можно сказать, его личный, персональный реабилитанс. Попытка оправдать и вернуть недавнее прошлое в его самой обаятельной и симпатичной упаковке, без налета соцартовского сарказма и уж точно без всякого постмодернистского пофигизма. А с какой-то сыновней нежностью и даже любовью.

В его упорных стараниях воскресить советскую Атлантиду хотя бы в отдельно взятом пространстве ГУМа есть что-то неуловимо прустовское. Точно так же как автор «В поисках утраченного времени» хотел через описания вкуса печенья «мадделен» передать аромат другой, исчезнувшей, а может, никогда и не существовавшей реальности, так и Миша упорно добивается, чтобы у соков в розлив, яблочной пастилы и шоколадных конфет в «Гастрономе №1» был вкус нашего детства. В какой мере это соответствует действительности, может определить только он. Но знатоки утверждают, что да, действительно, не отличить.

 

И опять повисает сакраментальный вопрос: зачем? Тут можно только догадываться. Просто в тот период, когда многие его сверстники и однокашники по Менделеевскому институту рвались поскорее свалить, чтобы сделать карьеру и заработать деньги за границей, он предпочел остаться и работать здесь. Это был его вполне осознанный выбор. Это его страна, тут живет его мама, тут родились его дети. Его жена. А это значит немало. И даже, можно сказать, все. Известно, что свою любовь к однокурснице Кате Моисеевой Миша доказал самым нетривиальным образом: устроился работать дворником в Большой театр, чтобы за полагающиеся контрамарки водить любимую на разные оперы и балеты. Его многочасовые дежурства у нее под окнами с букетами цветов вошли в историю Bosco как романтическая легенда, без которой не может обойтись история ни одного серьезного бренда. Длилось это без малого семь лет (!), пока не грянул август 91-го и Миша не отправился защищать Белый дом от ГКЧП. Если уж совсем следовать исторической правде, то пошел он туда не сражаться, а кормить белодомовских защитников, которые придирчиво инспектировали принесенную им еду, безошибочно определяя по вкусу, растворимый кофе или нет. Кофе был свежемолотый, и Мише даже однажды позволили постоять в оцеплении, дав автомат Калашникова. Он, наверное, так бы и простоял там все три дождливых августовских дня, если бы не Катя, которая тогда ужасно разнервничалась и буквально на коленях умоляла больше туда не ходить. Миша нехотя уступил, тем более что автомат у него к тому времени забрали, а имевшиеся запасы кофе подошли к концу. Собственно, тогда и раздался исторический звонок Кати с предложением пойти уже, наконец, в этот ЗАГС и расписаться. Это была заслуженная награда за любовь и happy end семилетней любовной эпопеи.

Но это было и начало подлинной, еще не написанной истории «Боско ди Чильеджи».

Если в этой жизни и совершается что-то стоящее, то, конечно, только ради любимых женщин. В конце концов, еще неизвестно, была бы у нас перестройка, если бы не страстное желание Михаила Сергеевича Горбачева увидеть Раису Максимовну в обществе признанных мировых лидеров, коронованных особ и разных великих звезд. И не просто обычной сановной статисткой при муже-начальнике, а первой леди великой страны, самой знаменитой и влиятельной женщиной в новейшей истории России. Во что это ему потом обошлось, мы знаем. Миша рисковал, конечно, меньше. Но задача его была по-своему не менее амбициозная.

Фактически с нуля он создал огромную компанию, во главе которой поставил Катю. На ее визитках и в электронном адресе значится скромно и четко — director. И это не номинальная позиция для жены, которой скучно сидеть дома. Это серьезная, ответственная работа, с полной нагрузкой, часто без выходных, с бесконечными разъездами, с кучей самых разнообразных обязанностей. При этом есть еще дом, двое детей, светский круговорот обязательного общения, выходов, приемов. Всегда на каблуках, при прическе и сияющей улыбке. Идет по жизни, как Любовь Орлова — по Красной площади мимо все того же ГУМа в финальных кадрах фильма «Цирк». Они даже и внешне чем-то похожи — лучезарные голубоглазые блондинки, излучающие оптимизм и непреклонную волю к победе. Отсюда пристрастие к Дунаевскому и советскому песенному репертуару, которым Катя любит потрясать воображение иностранцев.

Рубен Варданян рассказывал мне, как стал однажды зрителем концерта, который она закатила Джорджу Клуни и другим гостям в их доме на озере Комо. Миша не смог выбраться из Москвы, и она была вынуждена развлекать их за двоих. И столько в ее пении было блеска, задора, веселого куража! Клуни долго после этого не мог поверить, что хозяйка не является профессиональной певицей и актрисой.

Но еще лучше получается, когда они выступают с Мишей вдвоем. Наверное, так и должна выглядеть любящая пара на сцене и в жизни. Идеальная слаженность, невероятное чувство локтя, безупречная техника скольжения по разным колдобинам и ухабам того, что называется «браком». Наверняка, и у них все было непросто, особенно поначалу, но вот ведь не споткнулись, не разбежались, не рухнули под тяжестью разных «неразрешимых противоречий». И дотанцевали до разных круглых дат и юбилеев. Дорогие наши Джинджер и Фред, танцуйте, пожалуйста, дальше.

Что еще сказать напоследок? Все-таки одну фотографию, где мы вместе, я обнаружил у Миши в кабинете. Она была сделана после первой посадки вишневых деревьев в Нескучном саду. Помню, что в тот день было дождливо и довольно холодно. Кто-то даже завернулся в плед, который потом можно было унести с собой. Один из них достался и мне. До сих пор лежит на даче. Красный в шотландскую клетку. Очень уютный, теплый. Каждый раз, когда беру его в руки, вспоминаю тот майский день, сиротские саженцы деревьев под накрапывающим дождиком, сладкий аромат трубочного табака Олега Ивановича, себя в канотье и садовом фартуке и командный голос Миши, несущийся в рупор на весь Нескучный сад: «А теперь все посмотрели на меня».

И разве можно было не подчиниться? Так с тех пор и смотрю.