8 февраля в Музее Архитектуры открывается выставка одного из моих любимых архитекторов - Славы Петренко. Ниже статья для его каталога.

ЛИНИИ, ОГРАНИЧИВАЮЩИЕ ПРОСТРАНСТВО БЫТИЯ

Петренко не получал премий в японских конкурсах, не принадлежал компании ‘бумажных архитекторов’, но, я верю, что влияние его на всю ‘бумажную’ историю 80-х было чрезвычайно велико. Он оказался первым не только по формальным признакам соединения в пределах архитектурного листа слова и изображения, или использования офортной техники для иллюстрирования архитектурной мысли. Он как-то умудрился показать всем нам, что мышление - не вода для переливания из пустого в порожнее, а тягучая смола, в которой сиюминутное современное обретает способность застывать, как в янтаре, вне всякого времени.

Впервые я увидел офорты Славы Петренко на скромной выставке в Доме Архитектора, устроенной его друзьями в годовщину смерти. Выставка меня поразила, не потому, конечно, что я был в том возрасте, когда удивляться легко, и не потому, что в Москве 1983 года случалось не так много художественных событий, заставляющих зрителя переживать увиденное. Тогда еще никто не называл нас "бумажными архитекторами", до исторической выставки в редакции журнала Юность оставался год, но работы незнакомого мне Петренко сразу показались своими, бумажными, родственными. Это как неожиданное осознание, что жареную рыбу, поданную на алюминиевой тарелке в столовой на берегу Галилейского моря, ловил когда-то святой Петр. То есть история, конечно, не про рыбу и её ДНК, а про найденную в ней монету.

Основу выставки составила серия из 18 гравированных листов тетрадного формата, заполненных набросками неосуществленного проекта с рассуждениями о природе архитектурного восприятия. Наброски были педантично пронумерованы, всего около шестидесяти, каждый сопровождался "доморощенной" философской сентенцией. Ни дать, ни взять "Десять книг об архитектуре" Марка Витрувия Поллиона. Пространственные сюжеты, открытые и разработанные Петренко, и сейчас могли бы послужить в качестве клаузурных заданий для студентов-архитекторов: "Стена фиксированных точек созерцания", "Галерея пространственного освобождения", "Платформа недоступности" прямо отсылают к Якову Чернихову с его "Фантастическим зданием специального назначения", а "Скульптурные люди карниза", "Лестница приподнятых старух" или "Окно рассматривания прошлого" - к обэриутам.

Техника гравюры, использованная Петренко для перевода в металл набросков из записной книжки, то есть не по ее академическому назначению изображения античных ведут, превращала все занятие в артистический оксюморон, такой же как выражение "бумажная архитектура", в котором временное легко уживается с вечным. Очевидно, что архитектор Петренко ценил свои идеи как ценит натуру художник, "срисовывая" в свой альбом стены, колонны, углы здания не построенного, но выдуманного, сочиненного. Заметим, что использовать гравюрную технику в проектных целях Петренко начал до бумажных мастеров этого жанра Бродского-Уткина. И у них тоже была аналогичная смена инструмента - рапидографа на сухую иглу - не такое простое решение для архитектора, если подумать. Линия рапидографа прочерчивается по бумаге быстро, как бы бездумно - линия резца дается с трудом, ластиком не стирается, но и отношение к ней другое, за ней стоит непростой ручной труд. Так же и с пространством - ценится и впечатляет то, которое требует преодоления, работы тела и испытания чувства. Пространства так называемого "универсального" свойства, "оптимальные", как их тогда, в 70х годах называли, других откликов, кроме досады не оставляли, и Слава Петренко, как мне кажется, один из первых, кто эту разницу почувствовал и изобразил.

Главный герой петренковских размышлений - Центр Парусного Спорта, здание модернистское, априори бесчувственное, начинает архитектором обживаться, и не ларьками или флажками, а скульптурой и картинами, то есть искусством, когда безличный "центр" становится монументальными Термами. И вот уже гигантские световые фонари прочитываются как гриновские паруса, к которым устремлена "Бегущая по волнам", посетители центра либо застывают в скульптурных "солярных" позах, либо по-шагаловски проплывают в небесах. Площадь Марка, она же прозрачный плавательный бассейн - микрошедевр серии, - всегда казался шуткой гения, типично бумажным проектом до тех пор пока совсем недавно где-то в Гонконге его не построили прагматичные азиаты, переместив, как сказал бы автор, в "пространство реализации".

Петренко - говорящая архитектурная фамилия, если держать в уме греческое происхождение имени (Πέτρος — камень). Но "каменный" Вячеслав Петренко оставил потомкам одно лишь бумажное наследие, стоящее, впрочем, много больше кирпичных и бетонных реализаций его современников и соотечественников из 70х. Нетрудно представить, что к уже середине нашего века архитектуры последних десятилетий советской власти практически не останется - нет в ней ценности ни строительной, ни мемориальной, а офорты Вячеслава Петренко время переживут, как пережили материальный XVIII век гравюры Джованни Баттиста Пиранези, сына каменотеса.

P.S. Пока я вспоминал выставку в Доме Архитектора, припомнилась другая, еще более ранняя, 1979 года, в которой Петренко участвовал, а я студентом ходил смотреть. Сейчас бы такую выставку назвали культовой, ведь в ней собрались все молодые звезды архитектуры и дизайна тех лет. Так вот единственную работу, которую я помню до сих пор, сделал Слава Петренко и ее название - "Дом мастера", оторванная от земли каменная коробочка, отгороженная от людского мира огромной фасадной стеной, образ не только их Вентури, но и нашего графа Потемкина. Теперь я представляю себе тот дом томиком "Мастеров архитектуры об архитектуре", в котором Петренко самое место.

(Юр. Аввакумов)