Как я понял по комментариям к посту Соколовой, главная претензия ко мне та же, что была у руководства НТВ, когда Коля Картозия с Сережей Евдокимовым впервые поставили меня в эфир. «Че за хуй там в моем телеке мелькает», – спрашивало руководство, реально не понимая: может, это чей-то хуй. Может, он с кем-то спит? Возможно, его даже прислали к нам из Кремля?

Сейчас вы так относитесь к своему «Снобу», и это приятно. Приятно, что у вас есть свой собственный телек, где каждый из вас получает удовольствие, наслаждение даже от возможности по-хозяйски так, барственно журить, учить, недоумевать: «Это чё тут какой-то Красовский срет нам в душу? Плюет на нашу великую родину». Или — наоборот (это не приведи, Господи, конечно) — не ненавидит Путина. Как так? Мы ненавидим, а он — нет. 

Вон из профессии. Хотя какая у него может быть профессия? Профессия есть только у нас. 

Я вас понимаю и спорить с вами не собираюсь: все мои соображения — лишь наблюдения. За вами, за людьми, которых я вижу из окна машины, на улицах, в кабаках. Это наблюдения за страной. 

Я смотрю на все это глазами совершенно другого человека. Так получилось, что недавно врачи прекрасной клиники города Рамат-Авив поставили мне диагноз. Вяло-смертельный и столь же вяло-неизлечимый. Помимо связанных с этим неудобств, в связи с этим у меня появилось и ощущение конечности, столь несвойственное всем здоровым людям, уверенным в своей правоте, в точности собственных суждений, в определенности сознания, а главное в том, что завтра (при их непосредственном участии или — напротив — бездеятельсти) будет лучше, чем вчера. 

Я понял, что завтра у меня уже может и не быть, а вчера не было таким уж выдающимся. Но — главное — я отчетливо ощутил, что никакого будущего у меня нет. Есть лишь настоящее — вот оно. Бесконечные колдобины русских дорог, цветущие степи, океан, накатывающийся на сопки. И этот русский народ, частью которого я являюсь, жизнью которого я живу. Страна, в которой я родился, и где мне суждено умереть. 

Я еду по России, пишу о русских, но думаю о себе. Вы же тоже все примеряете на себя, просто когда кто-то делает это вместо вас, делает открыто, вы обвиняете его в эгоизме. Простите меня. Я, как и вы, — эгоист. Сейчас чуть-чуть больше, чем обычно. Так получилось. 

Я еду по России и думаю: а что бы я мог сделать, если бы сейчас на то время, что отпустил мне Господь, мне дали ее в управление. Как бы я распорядился этим хозяйством? Что бы я изменил? И вообще мог бы я что-то изменить?

Стал бы я лучше, чем Путин?

Лучше, чем Ельцин?

Да ладно. Сделал бы я канал круче, чем Владимир Михайлович Кулистиков?

Вчера в Тыгде в собственном доме сгорели женщина, ее мать, сестра и двое ее детей. Перед этим женщина сама подожгла поле сухостоя, потому что ей лень было его полоть. Она — как и все тут — была уверена, что либо поле сгорит просто так (и тогда не придется усердно работать), либо вместе с полем исчезнет и ее изба (и тогда кровавый Путин построит ей новую, с китайской кухней и обоями). Хотела, как лучше, а вышло — как всегда.

Смог бы я за это время рассказать женщинам всех русских Тыгд, что не нужно себя поджигать? Что дети дороже лени? Что септик круче дыры в земле?

Что свобода лучше, чем несвобода?

Смог бы я убедить всех губернаторов России в том, что земля, которой они управляют — это их земля. Не собственность, не вотчина, а — гордость. То, что дается им затем, чтобы после их смерти (а смерть же — не за горами) о них сказали: «Это был крутой чувак. Он не крал, не отжимал, он строил дома и выхаживал бедных. Он учил детей и прокладывал дороги. При нем наш край ощутил себя не говном, а настоящей Россией».

Сейчас я сижу в номере Владивостокской гостиницы Hyundai. 9 этаж. Ночь. Подо мной огни большого (простите за цитату из Чаплина) портового города. Поездка кончилась. За это время я встречался с разными людьми: колхозниками, официантами, заправщиками, чабанами, начальниками. Вчера в ночном клубе «Мумий Тролль» ко мне подошел парень и спросил: как вступить в партию Прохорова? Как изменить страну? Как сделать огни большого города ярче, а сам город — лучше. Отбазарившись, я убежал в гостиницу. 

Не потому, что я не знал, что ему сказать. За эту избирательную кампанию я выучил, что надо говорить русскому народу, чтоб он поверил, проникся, почувствовал причастность. Скажи ему: «Отменим ЕГЭ» — и он радостно понесет тебя на руках. Сообщи, что пенсионный возраст надо только понижать, что образование должно быть бесплатным, а медицина — лучшей в мире, — ему достаточно. Но ведь это все — вранье. 

Русский народ, как и все люди, не задумывающиеся о конечности собственной жизни, рад обманываться. 

Но я уже — не могу. Физиологически не могу. 

Я сижу в своем номере на этом 9 этаже и думаю: почему Господь послал русским эту самую красивую на планете землю? Что можно сделать для того, чтобы люди, оказавшиеся здесь, чувствовали себя не просто нужными — любимыми. И приходит мне в голову лишь одно: надо снести город Владивосток, снести Иркутск, снести Омск и Краснодар и построить на их месте новые красивые города. Я не знаю, где взять на это деньги, но это надо сделать. Не может в самой красивой бухте мира стоять грустная красного кирпича щербатина заместо Сан-Франциско. Не должен министр образования бесконечно говорить о том, что у нас «и так много вузов». Андрей Александрович, вы знаете, как хорошо я к вам отношусь. Но в мире, где нет ничего ценнее этого самого образования, самостоятельно отказываться от него в пользу сантехников и сварщиков — преступно. У вас под брюхом — полтора миллиарда китайцев, которые мечатют вам тут все сварить и починить все ваши сортиры. Их, правда, у вас нет, сортиров-то. 

Я сижу и гляжу на эту ночную страну с высоты сопки, с высоты своей болезни и понимаю, что Путин — наверное — так же смотрел на Россию, надеясь, что все можно изменить. А потом увяз в народе, в его лени, в его вороватости, в необразованности и этой уверенности, что жизнь, как пела Алла Борисовна, — кончается не завтра. 

А если завтра?

Что вы оставите после себя? Что оставите вы своим детям?

Впрочем, этот пошлый вопрос в стране, где пьяные родители отправляют детей клянчить деньги на трассу — глуп. 

Ничего не оставите. 

И я — видимо — ничего. 

И Путин. 

И Навальный с Яшиным — тоже. 

Я сижу тут — на 9 этаже — и читаю все эти комменты: ОМОН, Жан-Жак, Немцов, инаугурация. А девушка (с собственным бизнесом), сидевшая сегодня с нами во время трансляции, которую мы — москвичи — насильно включили в местом кабаке заместо музыкального канала, глядя на Медведева спросила: А это кто?

Я так же, как и вы, думал, что страну можно изменить из Кремля. Так же думал и Ельцин, и Путин, и Медведев. Но это не так. 

Страну нельзя изменить из Кремля. Ее можно изменить с нуля. 

Жаль только, что в России получается лишь «околоноля». 

А между этим около и этим нулем — миллионы таких же, как моя, заканчивающихся жизней и миллиарды украденных денег. Украденных теми, кто искренне верит, что их жизнь никогда не закончится.