Вместо эпиграфа

"Я сижу в темноте.

И она не хуже

в комнате, чем темнота снаружи".

Иосиф Бродский

На Барышникова билетов не стало сразу. Кто-то из друзей начинал заполнять форму, а к моменту оплаты его восьмой ряд уже разбирали, кто-то стоял в кассу всю ночь, как за китаец за айфоном, кто-то выложил полторы тысячи евро за место в партере, не зная, что с этого места — в глубине тьмы — самого Барышникова не увидеть: где-то там трепещет лишь капля света, мазок яркости на дальнем рубеже. 

Подсаживаешься ближе и видишь — летнюю веранду старой юрмальской дачи: геометрия рам, калейдоскоп остекления, потертость оконной сосны. 

На веранде — свет, в зале — темнота. На границе света и тьмы — старый бабинный мафон, Барышников, Бродский, крыльцо, стрекот и шелест подножного мегаполиса в траве.

Выход в свет, вход во свет.

Не зря это все поставили в Риге — на границе России и мира, где зло так просто отличимо от добра, и поэтому так страшно и так притягательно. 

Барышников, как и Бродский в последние годы жизни (тот жил в Швеции), — ходит по этой кромке, всматривается в родную чащу, вслушивается в глубины тьмы, пристукивается к толще зла. 

Россия манит, Россия пугает. 

И с Россией им не жить, и без России. 

И когда молодость покидает тело, заменяя надежды воспоминаньями, они оба приходят на эту нейтральную полосу, чтобы пройтись туда-сюда, впечатывая ноги в приграничный слизистый суглинок.

Все полтора часа текста — а это именно текст, а не спектакль — текст сказанный, услышанный, текст пройденный и местами станцованный, — все эти 90 минут прожиты по-русски. Русский артист, сын русских, как тут в Риге говорят — оккупантов, читает стихи русского поэта, написанные на русском языке, наполняя русский зал русскими образами — дача, балет, словесность, эмиграция. Все поставлено на русские деньги основателя Musa Motors Бориса Тетерева. А потом — после спектакля — художественный руководитель театра Алвис Херманис начинает тост словами «я буду говорить по-английски, потому что это тот язык, что понимают все в этом зале». 

Барышников улыбается, начинает по-латышски, продолжает на английском. 

Время русского языка, языка священнодействия, языка литургии, закончилось. И началась проповедь. 

По-русски тут вино превращается в кровь, по-английски — это всего лишь вино. И немного вины. 

За то, что свет на той веранде — свет России добра, России надежды, России любви, — свет России, которую мы не потеряли, но которую так никогда и не обрели.

Перепост