Мужчина – это скучно.  О женщине мы пишем романы и складываем песни, пишем ее маслом и акварелью, жалуемся на нее и на ейную маму в бане.  Как ни странно, то же самое делают и женщины, так что выходит как в старом анекдоте про Сталина.  Мы – о бабах, и они – о бабах.

 

 

Мужчина – мелкое слово.  Подобно английскому

male

, оно мелькает там и сям в словосочетаниях вроде «настоящий мужчина», но в чистом виде почти ничего не означает, потому что половая составляющая его значения мало кому интересна.  Часто ли мы пользуемся словом «особь»?  Или выражением «первичный половой признак»?

 

Наша культура мужецентрична, так что, когда мы хотим рассказать о наших трудах и днях, мы используем слово «человек».  Даже гомосексуалисты, по моим наблюдениям, видят в мужественности мужчины скорее общечеловеческое начало, нежели некий эквивалент женственности женщины с биологически мужской точки зрения.  Не случайно вновь сотворенная Ева, всласть налюбовавшаяся своим отражением в Эдемском озере, крайне разочарована первым свиданием с Адамом в «Потерянном рае» Мильтона.  – Ты уступал, – вспоминает она в добротном переводе Штейнберга, –

 

Манящей негой, кроткой красотой

Виденью милому, что в глуби вод

Предстало мне.

 

Сам Мильтон, впервые описывая супружескую пару, колеблется, явно не зная, как наделить их половыми различиями.  Были ли такие?  Ну и что, что были? Стоит ли тратить аршины пятистопного ямба на такую мелочь?  Ведь его тема – человек.  Поэтому, с одной стороны, взгляд Адама, его прекрасное, высокое чело, говорят «о первенстве бесспорном».  Но с другой стороны, поэт начинает, как говорят экзаменаторы, плавать, уверяя читателя, что  «схожи не во всем созданья эти; видимо, присущ им разный пол». 

Да н

еужели? 

Are you quite sure, Mr Milton

?

 

В результате, казалось бы, и говорить не о чем.  Кто строил пирамиды?  Человек.  Кто писал Девятую симфонию Бетховена?  Человек – написавший, кстати, и предыдущие восемь.  Кто объявлял войны, выдумывал атомную бомбу, изобретал ростовщичество, бухгалтерию и скидки на лежалый товар, открывал Америку и перекрывал воду в коммунальной уборной?  Человек, чей биологический пол во всей этой истории остается за кадром.

 

 

Итак, когда человек был изгнан из рая, ему пришлось жить в лесу.  Прошу прощения читателя за наивность фразы – достойной второгодника, дружелюбного верзилы с задних парт, который, говорят, уже бреется, – но это действительно так.  А лес – это воплощение хаоса, состоящего из угроз и страхов с примесью обещаний пищи и тепла.

 

В лесу у него не было ни одной свободной минуты.  Хаос разговаривал с человеком, воспитывал его, наказывал и вознаграждал, как бы сказали сегодня его потомки, 24/7.  Каждая осыпь камня, каждый треснувший сучок, каждый птичий возглас имели свой смысл, и смысл этот был бинарным, неся в себе или обещание или угрозу, или возможность или опасность.  Сигналы поступали одновременно, врываясь в жизнь подобно смерчу информационной пыли, песчинки которого следовало незамедлительно рассортировать.

 

Цивилизация – это, прежде всего, время на размышление.  Не на первобытное размышление над попадающими в поле зрения песчинками информации, безотлагательно разобраться в которых означает выжить, а на принципиально новый вид размышления, отличавшегося от первобытного своей линеарностью.  Возможно, безопасность нового типа жилища, более защищенного от превратностей стихий, была тому началом.

 

История, пророчество и речь были результатами этого нововведения, ибо нельзя предсказать будущие события, не анализируя прошлое, как нельзя закрепить мысль во времени, не овладев синтаксисом.  Если прежде мышление человека было стихийным, всецело подчиненным лесу, теперь он стал хозяином своей мысли, выдвигая собственные тезисы и приходя к неожиданным выводам.

 

Тысячелетия спустя, это и получило наименование мышления.  Почти все, что делал и думал человек, содержало в себе если и то, аккуратно расположенные им самим в заданной плоскости умозаключений.  Силлогизм и синтаксис, карта и книга, математика и медицина – не говоря об оружии, предоставившим возможность людям с более линеарным мышлением захватить власть над людьми с мышлением менее линеарным и, следовательно, менее способным его изобрести, – все это было бы невозможно, не будь у человека времени, свободы и воли на размышление.

 

Увы, цивилизация – а с ней и герой нашей повести, мужчина, – скатывается назад, в бездну хаоса.  Линеарность научного мышления, сделавшая его хозяином вселенной, вновь сделала его аборигеном.  Разница в том, что вместо леса, таящего в себе конкретную возможность и столь же реальную опасность, хаос, ныне владеющий человеком, скорее напоминает полевые учения, при которых возможность абстрактна, а опасность – коллективна.  Заметим также, что мужчина, живший в лесу, был, по крайней мере, в хорошей физической форме.  Ныне он напоминает аморфное нечто, которое его предок бы машинально, но не без удовольствия, съел.

 

Я не готов к ответу на главный вопрос нашей эпохи – в чем цель полевых учений, в которых человечество поголовно задействовано?  Однако авторы, знакомые с предметом, убедительно доказывают, что неврологические последствия «коннективности» – перевозбужденного, животного состояния, в котором в режиме 24/7 пребывает подключенный к компьютеру человек – привели к революции в нашем сознании.  К революции, которая, подобно всем революциям, глубоко реакционна и регрессивна, представляя собой шаг назад к абсолютизму хаоса.

 

От Бомбея до Рейкьявика, средний служащий проверяет свою электронную почту 30 раз в час с тем же суеверным автоматизмом, с которым его дикий предок вглядывался в незнакомую чащу.  Гипермедиа, социальные сети и легкий доступ к информации, отвлекающей его от потенциальной мысли, рассеивают его внимание.  Он тратит в среднем от 19 до 27 секунд рассматривая страницу текста на экране перед тем как перейти на следующую, статистический факт, позволивший одному из вышеупомянутых авторов придти к заключению, что средний человек идет «онлайн, чтобы освободиться от бремени чтения».  Но не только в чтении дело.  Неспособность к чтению – лишь наглядный пример системного разрушения линеарности его мышления.

 

 

 

Современный мужчина напоминает лабораторную крысу, загнанную в клетку, где ей приходится нажимать на рычажки, чтобы выжить – но крысу, поминутно поздравляющую себя с прогрессом, чего первобытный человек, не говоря уже о лабораторных крысах, никогда не делал.  Так, например, профессор из Торонто по имени Марк Федерман объясняет, что «коннективность» позволила человечеству «отбросить старое, линеарное, иерархическое мышление», заменив его новыми «всплывающими смыслами из контекстов в вечном движении».  Профессор Клей Ширки из Нью-Йоркского университета заходит еще дальше, утверждая, что «люди, наконец, поняли, что священные произведения Толстого и Пруста просто не стоят того времени, которое уходит на их прочтение».  Наши «старые привычки», сформированные в отсутствие «доступа к сети», отомрут в кислороде «неограниченного выбора».

 

Не стану развивать идею, что суть «доступа к сети» сводится к «неограниченному выбору» анималистической порнографии – извращенное технологией эхо той «чувственной связи с миром» пещерного человека, о которой полвека назад вспоминал медиа гуру Маршал Маклюэн.  Скажу только, что при наличии пресловутого доступа нейронные пути мозга современного человека вновь представляют собой пути наименьшего сопротивления, какими они являлись в доисторический период его существования.  Поверхностность восприятия, хаотичность сознания, заданные громом предметы для размышлений и продиктованные ольшанником выводы, расплывчатость мышления, не определенного ничем, кроме воли стихий – все это характеризует современного человека как первобытного.

 

Имей он дар поэта, этот абориген поневоле мог бы писать стихи как Пастернак или хотя бы как Мильтон.  Вместо этого, он всего лишь болтливая жертва прогресса, сумасшедший, разговаривающий сам с собой 24/7 в четырех стенах приюта для престарелых, примитивный человек из «Левиафана» Гоббса, чья жизнь «одинока, бедна, жестока, мерзка и коротка».

 

А какой человек – такие и мужчины.

 

 

Написано вдогон моей октябрьской колонке “Не устарела ли женщина?”  Последняя из трех иллюстраций – фото, естественно, Гусова.