Апельсины сошли окончательно, теперь на смену им пришла желто-оранжевая локва, именуемая в просторечии мушмулой.  Формой и цветом похожий на абрикос, тонкокожий кисло-сладкий фрукт содержит несколько крупных, скользких косточек, похожих на гоночные автомобили.  Вырвавшись по весне из цепких объятий не желающего расставаться с ними плода, они носятся по изразцовому полу кухни, пока аккуратная хозяйка не соберет их в мусор со словами: «Так и шею недолго свернуть!»

 

 

Появились на рыночных лотках и первые помидоры «пакино» – красно-зеленые, очень твердые, размером с шарик для игры в гольф и невероятно вкусные.  Этот весенний сорт якобы выращивается на Сицилии, но здесь их видишь крайне нечасто, в то время как на «светских» рынках Италии вроде Кампо дей Фиори в Риме или Риальто в Венеции от них все ломится.  Очевидно, с Сицилии их везут на экспорт, как при советской власти вывозили из России икру, а потом начали вывозить старшеклассниц.

 

Сезонное, спелое и неразрывно связанное со временем года изобилие – Божья мода.  Эти локва и помидор, помеченные Натюр Привé  В/Л 2011 и приходящие на смену «бразильскому» апельсину и «новому» артишоку из зимней коллекции, не делают ничего, чтобы расширить гастрономический кругозор едока.  Как и итальянская кухня в целом, состоящая из региональных рецептов, суть которых сводится к правилу «делай это, как это делала бабушка – или вообще не делай», новая коллекция ориентирована точно на тот же вкус, что и предыдущая.

 

Сезонное дефиле Божьих изобилий развлекает, но не развращает.  Возбуждает, но не разоряет. Освежает, не требуя при этом ни жертвоприношений, ни революций – ни алтарей, ни эшафотов – в нашем сознании.  Совершенно неизвестно, что локву обязательно сочетать с юбкой выше колена, а помидор «пакино» – непременно с широким поясом из лакированной кожи.  Или что человека, в черешневом разгаре июня еще выжимающего себе на завтрак сок из давно увядших корольков, следует провозгласить лохом, а человеку, минующему артишоки и переходящему непосредственно к спарже – отказать в займе в банке. Природа – милостива!

 

Этим дефиле мир противопоставляет свои – пожестче.  Здесь, чтобы шагать по подиуму в ногу с модой, у человека могут потребовать, буквально как шекспировский Шейлок, расстаться с фунтом плоти, высосанным через специальную трубочку или, наоборот, заставить его прибавить несколько фунтов к своим в виде особых силиконовых грузил, пришитых к грудной клетке.  Мода может требовать у человека новых оттенков кожи, нового цвета волос и глаз, новой формы ягодиц, нового голоса, нового синтаксиса и новой половой ориентации.  Мода – Молох, вечно требующий от коленопреклоненных все новых инверсий природы.

 

 

Мое последнее утверждение и есть тема сегодняшнего фельетона.  В эти дни меня поразили как интенсивность дискуссий на тему гомосексуализма, так и тот факт, что ни от одного из участников этих дискуссий мне не довелось услышать ту правду, которая, как говорят англичане, уставилась нам в лицо: гомосексуалисты – жертвы моды, такие же, как сегодняшние дамочки с чрезмерно пухленькими губками или господинчики в до неприличия узеньких туфельках с миленькими кисточками.  Такие же, как вчерашние девушки в юбках, которым бабули говорили «Хоть юбку надень, бесстыжая!» или юноши в брюках клеш с иноязычным приветствием на устах, которых читатель может представить себе по к/ф «Стиляги».

 

Я основываю мои замечания на личном опыте.  Оскара Уайльда в живых я не застал, но один мой знакомый юности, Энди Полсон, позднее основавший в России знаменитый «СУП», стал гомосексуалистом с единственной целью – разозлить своего папашу, профессора Йельского университета, архетип профессора кислых щей, разозлить которого ужасно хотелось и мне, – а позже остался в лоне уранизма потому что оказалось, что тем, чем он себя провозгласил, провозглашать себя стало модно.

 

Энди как бы случайно попал в жилу со своей бредовой идеей сексуальной инверсии – более или менее как писатель Орест Мальцев в России со своей «Югославской трагедией», за которую в 1951 г.  получил Сталинскую премию.  Отец выпускника пехотной школы РККА Мальцева был дьяконом и, в частности из неприязни к отцу, будущий автор романа о «кровавой собаке Тито» хотел писать под псевдонимом «Ровинский».  Об этом есть любопытнейшее свидетельство Константина Симонова:

 

«Когда начали обсуждать роман Ореста Мальцева “Югославская трагедия”, Сталин задал вопрос: “Почему Мальцев, а в скобках стоит Ровинский? В чем дело?  До каких пор это будет продолжаться?  В прошлом году уже говорили на эту тему, запретили представлять на премию, указывая двойные фамилии. Зачем это делается?  Зачем пишется двойная фамилия?  Если человек избрал себе литературный псевдоним – это его право, не будем уже говорить ни о чем другом, просто об элементарном приличии. Человек имеет право писать под тем псевдонимом, который он себе избрал. Но, видимо, кому-то приятно подчеркнуть, что у этого человека двойная фамилия, подчеркнуть, что это еврей. Зачем это подчеркивать?  Зачем это делать?  Зачем насаждать антисемитизм?  Кому это надо?  Человека надо писать под той фамилией, под которой он себя пишет сам.  Человек хочет иметь псевдоним.  Он себя ощущает так, как это для него самого естественно.  Зачем же его тянуть, тащить назад?”»

 

 

Итак, полвека назад отечественному государственному деятелю, мало кому известному своей мягкостью и гибкостью, этих самых качеств, по-видимому, с лихвой хватило, чтобы выразить все, что ныне следует понимать жертвам моды в общении с тупым гетеросексуальным быдлом – и наоборот, морально здоровому большинству в общении с гнойными стилягами.  Действительно, разве каждый из нас не имеет права жить с этикеткой – в самом широком смысле этого слова, – которую он сам себе избирает?

 

Не важно, транссексуал ли он или просто водевильно пухлогубая фиф

o

чка, плюгавый петербуржский банкир, переодевающийся на выходные моряком Черноморского флота или девушка «синий чулок», чья личная жизнь сложилась в лучшем случае альтернативно, всякий человек волен принести себя в жертву моде, как волен человек жертвовать, например, собственным именем ради одному ему ведомой мысли о спасении от собственной наследственности.  Ибо то, из-за чего мой приятель Энди Полсон подался в гомосексуалисты, – а за ним, несчитанные миллионы аналогично настроенных модников и модниц, – гораздо ближе к тому, из-за чего Норма Джин превратилась в блондинку и сменила фамилию на Монро чем к тому, из-за чего Оскар Уайльд пожертвовал свободой и жизнью.