Все записи
13:29  /  17.11.15

7972просмотра

Устала

+T -
Поделиться:

История состоит из разных линий и расплелась также — как косичка.

Сначала было так. Приятель-француз сказал, что едет домой.

— С родными повидаться? — спросил я.

Нет, едет он улаживать какие-то бумажные дела. Жить будет у знакомой, к матери не пойдет.

— Она все время просит денег. А где я их возьму столько? — сказал он.

Мать его работала на автомобильном заводе. На конвейере. За три десятилетия доштамповалась до звона в ушах. Бросила. Пошла на курсы массажисток. Работала педикюршей. Снова ушла. Муж бросил ее давно, когда дети — двое — были совсем маленькими. Не помогал. Перед пенсией принялась молодиться. И без того худая, села на диету. Продала машину, выпросила у сына денег на новую — подороже. Стала ходить в клубы («таскаться», — говорит про мать сын). Появились подружки на десяток-другой моложе. Я видел ее однажды — высохшая, с тревожными глазами и раздутыми суставами на сожженых в солярии руках. Приятель говорит, что мать иногда звонит по ночам, спать мешает, спрашивает, любит ли он ее. Просит денег. Нужен новый телефон. Нужно ехать на море. Она плохо себя чувствует. Может быть, тяжело больна.

— И ты даешь?

— А у самой даже молока в холодильнике нет.

— А сестра с ней как?

— Никак. Они не общаются.

— Почему?

— Она замуж за мусульманина выходит, — он скроил презрительную гримасу.

Сестра его живет от матери в паре улиц. Ее я тоже однажды видел, когда был с приятелем в его родном городе, во французских горах. Круглолицая белая булочка с лицом немного заспанным. Брат — сухой черный живчик, а она — тихая, с медлительными зрачками. У матери квартира похожа на казарму — по-спартански обставленная, с голыми стенами и серым затертым пледом, уложенным на диване аккуратным квадратом. У сестры приятеля — назову ее «Соней» — типично девичий кавардак, когда все ярко, чисто, но в беспорядке: на полу одежда валяется, пестрые флакончики стоят в неожиданных местах. И еще игрушки. У Сони есть дочка. Она тоже растет без отца. Соня выскочила замуж сразу после школы, а когда появилась дочка, муж, такой же юный, как и она, испарился. Уехал на заработки и с той поры ни слуху его, ни духу. Она работала парикмахершей. Закончила курсы, работу нашла в том же доме, где снимала квартиру: три комнаты на первом этаже переделали в парикмахерский салон.

Вспомнив сонный лик Сони, я решил, что она — легкая жертва. Приехал мусульманский экзот, очами черными повел, обнял крепко, прижал к мохнатой груди — и нет уж никого на белом свете: ни матери на соседней улице, ни брата, за тысячу верст от нее. Забылась Соня, нырнула в сон, зажмурила глаза.

— А дочка как же? — спросил я приятеля.

— Она ее в другую школу перевела. В их — специальную, — и опять эта гримаса.

— Только не говори мне, что она еще и паранджу носит!

— Ага, совсем с ума сошла.

Еще его сестра бросила работу, ибо «неприлично». Теперь сидит дома. Девочка-дочка лица пока не прячет — не пришел срок. Но скоро у них там какой-то праздник, наступит и ее черед скрываться от прямых солнечных лучей.

— А с матерью почему не общается? — мне непонятны были эти сплетения житейской косички, — Мать-то при чем? Тоже не позволяет ихний шариат?

Но приятель только махнул рукой — мол, не в курсе.

Ушел он из дома рано. Сразу после школы. Учился в другом городе. Переехал. Работал. Потом еще раз переехал — уже в другую страну, в Германию. У него много дел.

Я подумал, что у Сони это ненадолго. Представить пухлощекую беляночку в черном платке, запертую в четырех стенах — нет, долго такой номер не проходит.

— Главное, чтоб не залетела, — сказал я.

— Не заболела бы, — сказал приятель.

Каким-то образом он узнал, что зять-мусульманин контрацептивов не признает, а куда совал свой мусульманский хер, одному богу известно — неважно какому.

История грустная. Я ее отодвинул, но не забыл. Однажды видел на улице свиноподобного мужика с длиннющей бородой и в спортивном костюме, который вел за руку женщину, наглухо замотанную в тряпки. Его я видел, а о женщине мог только догадываться — она была похожа на пышно декорированную колонну, и только по руке, за которую ее держал мужчина, можно было догадаться, что под волнами темных тканей находится человек.

«Вот и она себя также», — подумал я про Соню, почему-то уверенный, что и в колонну себя закутала европейская, а не арабская женщина.

Любовь любовью, а свобода как же? А право быть собой?

Тут бы и поставить точку, положить странную бабью судьбу в архив в надежде, что когда-нибудь пригодится мятая белая булочка, эта ее непротивная цветастая неряшливость, домашняя милота — застывающая, если дочка кричит уж очень громко и чего-то опять хочет.

Но с приятелем мы все приятельствуем. Время от времени он зовет меня попить вина. Вчера было скучно. И как раз кстати в телефоне пискнуло сообщение: «Не шмякнуть ли нам?». Шмякнуть, ответил я, написав: «OK))».

И вот, в итальянском ресторане, в переменчивом свете поедая микроскопическую лазанью, попивая вино средней паршивости, я дорасплел косичку этих, сложенных друг с другом жизней.

Соня оборвала с семьей всякие контакты, потому что ее мать-разведенка, а брат — ну, его вообще камнями побивать надо.

— Сам понимаешь за что, — сказал он, ухмыльнувшись зло.

— И именно поэтому я не собираюсь ездить в мусульманские страны, — привычно возмутился я, — Какого лешего поддерживать своими деньгами страну, которая желает моей смерти?!

— А в Ватикане был, — поддел меня он также автоматически.

— Был. Каюсь. Больше не повторится, — пообещал я, в очередной раз понимая, что эти ограничения — глупость, что есть ислам и ислам, что радикальные верующие имеются в любой религии и их меньшинство, но из-за своего радикализма они бросаются в глаза, и по ним мы судим обо всех остальных. Однажды я поссорился с турчанкой, которая с восторгом рассказывала о красоте Стамбула, исключительной непохожести этого города на весь остальной арабский мир, а я сказал ей, что обойдусь без сказочных красот бывшей Византии. Я понимаю, что моя позиция слаба, она не выдерживает никакой критики, но меня злит — именно злит! — знание, что кто-то готов смотреть на солнце через занавеску, потому что кому-то третьему этого захотелось. Этот третий наступил на чужую свободу, он наплевал на нее, и еще считает себя правым. Вера его якобы правая, — Господи, какая чушь!

Я восклицал, а приятель, раскочегаривась вином, описывал безумие сестры все подробней. Особенно громко он жалел, что «эта психопатка» лишила его племянницы, ведь у него с девочкой были такие хорошие отношения, он ей подарки дорогие дарил.

— Она сошла с ума! — сказал приятель, а следующей своей фразой вынудил меня замолчать. Засунуть свое мнение куда подальше.

Его сестра — белая булочка, которую я назвал здесь «Соней» — вначале стала мусульманкой и зажила по законам ислама, и только потом нашла себе подходящего мужчину. «Я устала», — объяснила она брату свое решение.

Устала.

 

* из книги "...и просто богиня".