Все записи
00:46  /  11.05.16

4668просмотров

Под орех

+T -
Поделиться:

Лица бывают только одетыми

В такие вечера, как этот, - теплые, майские, выложенные тонким нежным волокном, - вы уже слышите мою вкрадчивую интонацию? – в такие вечера я вспоминаю эту актрису.

Она похожа лицом на орех, - отполированное временем небольшое, чуть зауженное книзу личико. 

Скорей, фундук, нежели грецкий.

У нее аккуратные черты лица, глаза округленные, - что удобно актрисе: блеск больших темных глаз далеко видно, лицо же можно любое нарисовать. 

Ореховыми можно было б назвать и ее волосы, не будь у меня льда в глазах. Я, глянув, запомнил этот оттянутый к затылку спутанный пучок, коричневый, - цвета состарившегося молочного шоколада, некогда мягкого, а теперь прикрытого пылью. 

В такой вечер, как этот, майский, нежный, вкрадчивый, мы с друзьями сидели на улице одного винного бара в Берлине, - там в погожие дни выставляют стулья и столы белого витого пластика, зажигают свечки в красных стаканчиках, приманивают народ.

Мы и приманились. И, веселясь под розовое и белое, принялись мешать языки, перескакивая с немецкого забора на русский частокол.

Вечер был погож, был он, майский, тепл, нежен, - ах, как мне нравится, не искать сейчас особых слов тем часам; двум ли? трем? как нравится мне говорить слогом неразборчивым, затертым.

- Это польский? – она окликнула с отдаленного стола на улице, закинув ногу на ногу в джинсах потертых, в сапожках не первой мятой свежести, но в угловатых заклепках, - Вы на каком языке говорите?

- На русском. 

- А у меня был приятель-поляк. Тут много поляков, - и понеслась беседа. 

Она пересела к нам поближе, и я принял ее сначала за скучающую алкоголичку, кем она, наверное, по неосновной профессии и была, а по главному делу была она актрисой. 

- А вы что тут? – приосанилась, худая, и, как теперь вижу, на ней топорщилась курточка из жесткой джинсы, - Часто сюда приходите? Нравится? Эх, - дохнула, вынула сигарету, которую стилевой чистоты ради надо бы назвать папиросой, - Вот раньше было весело, такие люди приходили. 

- Кто?

- …она назвала какие-то имена, которые мне ни о чем не сказали, а у кого-то вызвали понимающие качания подбородком, вверх и вниз. 

Были времена, а теперь пришли другие.

- А вы чем занимаетесь?

- Работаю в театре, - задымила она. 

А роль сейчас неглавная, но жить можно, а зимой она ездит в другой город, где тоже работает в театре, на что тоже можно жить. 

- А вы музыку любите? Джаз, например, да? – глаза блестящие и круглые, и сами, как орехи. 

- Да, - а кто ж его не любит?

- А я пою. Иногда меня зовут, вернее, звали, я пела, я была одной из первых в клубе, - и она назвала его, где-то здесь, неподалеку, джазовый, она там пела.

- Так вы певица? 

- Я – актриса.

- А какой у вас репертуар? – неизбежны эти вежливые вопросы.

- Ай, да всякий, вы видели эту в «Плейбое»…, - она назвала женское имя.

- Нет. 

- А я была лучше. В мои лучшие времена я была лучше, - и это уже слишком, но – вдруг! – разговор совершил вираж, и уж хохочут все громко, непринужденно, весело. Она вспомнила, как ходила на модную постановку, а там все были на сцене голые, особенно парни, все молодые, с небритыми лобками, а когда была афтепати, она их никого узнать не могла, потому что у голого человека нет лица, а одетыми узнать их уж никого невозможно. «А ты был кто? У которого бурка или шапочка?» - спрашивала.

И, оседлав конька, понеслась она, актриса, разделала всех под орех, ко всеобщей радости: 

- Вы ж не смотрите телевизор, да? Сейчас же никто не смотрит, все в этих штучках, - а у кого-то были в руках телефоны, конечно.

- Нет, почему же….

- А я там работала.

- И где? – подтянулась споро вежливость. 

- Вы не знаете, - и опять имя, а следом повисла тишина. 

- Так вы…, - произнес кто-то из друзей моих имя, которое ни о чем мне не сказало.

- Да.

- То-то я подумал, лицо откуда-то знакомо.

- Да, что там…, - и ни тени, ни малейшего указания, что приятно ей, что лестно. Она – актриса – на месте своем. 

- Мой папа смотрел все ваши передачи, он купил все диски на дивиди, - и происанились все как-то, словно и впрямь в театре.

- А мама есть? 

- У кого?

- У тебя.

- Да. 

- Жаль, мне как раз надо, - и опять вино, и папироса опять, и взгляд азартный, ореховый, - А давай ему позвоним!

И позвонили.

- Да, здравствуйте, это я, да, я слышала, вы следите за моим творчеством. А вы увлекаетесь джазом? Да, я тоже. А что вы любите? Ну, хорошего вечера. Привет жене, - и так, как в вечер тот я давно не хохотал, и чем больше, чем чаще взрывалась с раскатами улица, вынуждая краснеть официантов, тем невозмутимей была она, и только уже уходя, - все вместе, гурьбой, - заметил я опять эти заклепки на ее стертых сапогах. 

- Я одна живу, нет, провожать не надо, - смотрела сосредоточенно, а после на звонки телефонные не отвечала. Может, и номер выдумала. 

Она – актриса, а актеры часто выдумывают. Тем более, в такие вечера, - майские, вкрадчивые.

В такие вечера я чувствую себя этой актрисой.

Когда один, когда мне тепло, когда скучно. Когда устаешь вдруг от привычки к одиночеству.

Когда вдруг все ********.