Все записи
18:37  /  19.05.16

5034просмотра

Выдохни-вздохни. Просто-просто.

+T -
Поделиться:

А вдруг они стесняются

Я хвалил ее четыре дня. Все четыре. 

Она – умная, а еще подозрительная, как и все, чья жизнь случилась не по ожиданиям, и потому мне приходилось хвалить ее осторожно, с аккуратностью, выверяя дозу, подыскивая нужный момент. 

Что умна, например, что начитанна, что имеет вкус - а она имеет.

На слова мои она принимала вид испуганный, а потом обмякала зримо: у нее лишний вес, осанка плохая, - она оседала, как тесто, когда считала, что может мне верить. 

А я старался. 

Мне жаль ее, и в этом чувстве нет снисходительности. Ей не повезло, как может не повезти и мне, - события оборотились образом таким, что в свои «за пятьдесять» она оказалась на работе временной, полуслучайной, а еще раньше была безработной, потому что защищаться не умела и, привыкшие к ее покорности, люди важные в нужных местах возмутились: как смеете вы, госпожа Пятница, чего-то требовать! 

Пятница – это фамилия. 

- Ах, какая же пятница, если сегодня четверг?! – такого она много наслушалась. 

И Робинзона Крузо ей тоже поминали не раз. 

- Ты привыкла? – спрашиваю.

Волнуется. Нет, не привыкла, а ведь уж больше полувека носит она себя, - Пятницу. 

- Зато у меня был коллега, - говорит, - Его звали Восемь. Он был господин Восемь. И я говорю ему «Я же не называю вас Семь!». 

Мы знакомы не очень давно и я не знаю, всегда ли она так мало верила в себя, всегда ли извинялась, что может причинить неудобства. Может быть, стеснялась за себя еще во младенчестве (а могут ли младенцы стесняться?). 

Я хвалю ее, мне важно, чтобы она скинула эту тяжесть – а если идет она, то чуть подволакивает ноги, смотрит впереди себя, - сама где-то не здесь, тут не вполне существуя, оставляя после себя тонкий запах духов, - у нее, не поленюсь повторить, хороший вкус, от нее всегда приятно пахнет, чем-то травным, легким таким. 

Она прилежна, я знаю, она чуть несобранна, и не заслужила такую судьбу. Но где сам я окажусь, когда мне стукнет «за пятьдесят»? Я полагаю, что все будет хорошо, а располагать буду, когда уж грянет – если, конечно, грянет. 

Она приехала в гости, я хвалил ее, мы много гуляли, говорили всякую чепуху. 

- А его я назову "Игорь", - тыкает она в нарисованного бурым человека, - А этого, - говорит про зеленого, - "Евгений". 

- Они - пьяницы, да, - добавляю я. 

Нам смешно. Я рад, что ей смешно, я хочу, чтобы ей было смешно, просто смешно. Просто-просто. 

- Я могу чем-то помочь? – все четыре дня спрашивала она голосом чуть дрожащим, как раз по устройству своей оленьей души.

- Потанцуй, - просил я искренне, и она честно смеялась.

Глупостям моим она радовалась легко, - в них ведь только веселый сквозняк.

И пусть бы танцевала – я был бы рад, пока накрывал на стол. 

Ей не повезло, - ей предложили уволиться, когда одна фирма переняла другую, она попыталась возразить, ее унижали, искали ошибки мелкие, сообщая лицемерно «ах, госпожа Пятница, мы не имеем против вас лично ничего, но вы же понимаете, что таковы обстоятельства…».

Бессердечность, бездушие прячутся в безличность. Они обстоятельны в выражении своей непричастности. Не о вас речь, госпожа Пятница, но что же поделаешь? И, слушая, воображаю себе эти медяные лица, эти оловянные глаза, этот слов свинец - и никто не виноват, все правы, а она - нелепая Пятница - на улице. 

Она долго «понимала», потом ходила к юристу, потом с ним ходила, потом добилась чего-то, получила компенсацию, - разочаровалась в людях.

- Я в людях разочаровалась, - говорила она мне голосом нервным, прокалывая бесконечные предложения иголками тщательных запятых, проговаривая свои страдания еще и еще раз, переживая их, хотя тому уж несколько лет, а дальше было много унизительных собеседований, когда должна была она убедить, что по ошибке очутилась не у дел, имея столь длинный опыт службы.

Она все время на страдания свои поворачивала, она их не вполне их еще пережила, и, слушая опять, думал я, что надо бы сказать ей, как важно не ждать похвал, ни от кого, надо как-то аккуратно это сказать, чтоб, вздрогнув, не убежала, не обиделась - вот тебе мой опыт, дорогая, трогательная Пятница, только ты себе - самый строгий судья, а больше никто.

И я хвалил ее, она, чувствуя себя обязанной, хвалила меня, - хотя в моем случае не было никакой нужды. 

У нее болеет мама.  Она впадает в слабоумие, но, выныривая на поверхность все реже, все ругает свою непутевую дочь, которая всегда была непутевой, потому что и замуж выйти не смогла, и хотела учиться, хотя надо было только работать, работать, - лучше недалеко от дома, брать то, что дают, потому что такая жизнь. 

- Мама болеет, мама несправедлива, мама не хвалит меня, она хвалит брата, а он, а его жена, а папа, а папа умер, он умер, а я так на него похожа, хотя внешне вылитая мать, он взял мою руку, когда уже не мог говорить. 

- У дочерей с матерями всегда проблемы, - говорю я, - Это какая-то природой заложенная особенность. Сыновья у матерей хороши, кем бы ни были, а дочери – это дочери.

- Да, - гудит она обиженно, чуть в нос, - Может быть. 

Она рисует, я не вижу в ней большого таланта, но у нее есть интерес к художествам, и я рад, что, вернувшись домой после безрадостного дня, она может, налив себе чаю большую кружку, с сахаром, сесть на пол, вытянуть толстые ноги, и, макая кисть то в краски, в чай по ошибке, разрисовать пару-тройку картонок, которые потом, по видом открыток разошлет по друзьям.

Ее елочки и сердечки, нарисованные неровной акварелью, вызывают у моих друзей восторг: потому что других таких нет, хотя и нет в них особого тщания. "Это моя подруга, - говорю я, гордясь, - Она - Пятница".

А еще она обжигает мисочки и горшки, прежде их расписав, и у меня появилась пара таких, а одна из мисочек даже хороша своей глубокой синевой. 

- Я хочу такую еще, - говорю ей.

- Какую?

- Красную с зелеными внутренностями, - прошу я, и это не только мое любимое сочетание цветов, мне приятно будет получить такую вазочку от нее, госпожи Пятницы; в неловкой трогательности ее прячется неудача, которая на самом деле удача, потому что в ней - искренность, что крайне редко бывает у тех, кому «за пятьдесят» и есть горький опыт потерь, неудач, поражений. 

Я хвалю ее искренне, я вижу, как опадает она, как видны седые корни у крашеных в темное волос, - она выдыхает, поверив, что здесь ей не сделают зла. 

Наконец-то.