Все записи
18:57  /  29.03.17

1015просмотров

Жаркий-жаркий белый свет

+T -
Поделиться:

Белый-белый жаркий свет

И вот утром, увидев только этот желто-белый свет, я подумал, что хочу рассказать о ней.

Может быть, потому что у света весеннего утра мне примерещился призвук безграничности - особая та белота, которая кажется сильной и спелой.

Она сильна и занимает много места, что мне, человеку от природы вялому, очень нравится - мне нравится видеть уверенность, с какой иные люди занимают пространство, они кажутся убежденными в своем праве на жизнь настолько, что само право это выглядит частью тела, оно такое же, например, как крепкая до плечистости фигура, как умение твердо стоять обеими ногами на земле, как волосы эти - скульптурные повороты густых белокурых локонов, которые, пружинясь, раздвигают воздух.

Кроме густых кудрявых волос у нее есть еще выставленная вперед, властная улыбка, - тоже яркая, но цвета беспримесно белого. И глаза у нее голубые, и взгляд их переменчив, - он то гладкий, то вспыхивает жадным вниманием.

Она сильна - или таковой кажется столь убедительно, что нет потребности думать, как оно там, внутри.

Люди готовые исчерпать себя внешностью мне по душе все больше. Может быть, я устал придумывать, как там - за фасадом; оно там, как правило, не очень интересно, и чистейшее, белейшее удовольствие - видеть только внешность, по ней судить, и принимать ровно столько человека, сколько он предлагает, а эта женщина, повторю, занимает много места - есть в ней сила человека до жизни жадного, что моей анемичности живейшая противоположность; я выбрался из постели, сел в кресло с кружкой кофе на длинной руке и медлительно жмурюсь сейчас в мартовский свет, а она там - я уверен - чего уже только не переделала за утро; она может сейчас быть в Москве или Токио, в Риме или Гамбурге, на балу или горных лыжах; на демонстрации или приеме; чудо-чудо, как много у этой женщины сил, как умеет она быть множеством женщин: ее очень много, и, кажется, она способна находиться сразу везде.

И находясь с ней рядом, ловишь себя на желании провернуться и увидеть вокруг все то же лицо и фигуру, отраженные в выставленных кругом зеркалах, множащих себя без конца.

Я видел ее много раз, я каждый день ее вижу - я подписан на ее инстаграмм и, как тысячи других "фолловеров", отчасти живу ее жизнью, и, перебирая картинки улыбок, кудрей и глаз, не очень отличимых друг от друга, я не чувствую ни близости к ней, ни своей от нее отдаленности. "Я есть", - говорит она с каждого снимка, и там у нее балы и горы, пустыни и небоскребы, люди-люди, которые каждый чем-то хорош, и все они там исключительны, и ослепительно белой, выжженой солнцем видится мне чужая прекрасная жизнь.

Кресло мое стоит в полутени, и режет свет пополам вытянутую с кофе руку, пока другой рукой, увлекаясь все больше, я тюкаю себе потихоньку, и остывает недопитый напиток, - мне хорошо, когда я знаю, что кому-то столь исключительно живется. И не в балах дело, не в небоскребах - а в уверенности, что вся эта суета в полном ее распоряжении.

Вижу каждый день, а встречался всего раза три. Сначала в Москве, потом в Берлине, а дальше в Кейптауне - и каждый раз по касательной, как бы внимательно ни рассматривали меня эти голубые глаза – я неинтересен, я вне досягаемости, как в тени, мне хорошо здесь потому еще, что не жарко, - я неинтересен ей, и она мне очень нравится, и из неравнозначности этой следует приятная убежденность, что никогда мы не станем ни друзьями, ни приятелями. Я останусь в роли наблюдателя, я, пройдясь краем, буду только одним из статистов в этой раскаленной добела жизни.

В Кейптауне мы увиделись в остывающий от  жары январский вечер. Мы были в поддельном французском кафе, она, сидя на витом диванчике приветствовала тех и этих, зная, как всегда, всех, она эффектно курила, пила воду и рассказывала о новых "вызовах", которые сулит ей жизнь, она задавала словами масштаб, позволяя съежиться миру до карманного размера. Была одна работа - будет другая, была одна встреча - и много их еще будет. И тут можно бы выплеснуть подробности бытия ее, но она - повторю - хочет исчерпываться внешним и пусть только такой и останется.

Я ел мясо, пил вино, а внимание искреннее вызвал только единожды.

- А я теперь пьесы пишу, - сказал.

- Про что? - спросила она.

- Про любовь, я только про нее хорошо умею, - южно-африканский, тяжкий “шираз” уже шандарахнул мне в голову, и показалось,  что сделалась больше, зазмеилась, запружинилась шапка густых белокурых волос, и увеличилась площадь  этих прозрачно-голубых глаз.

- Про любовь, - сказала она, выдав затем не жар живой природной энергии, а только теплоту, словно пригасив горелку.

Расставаясь, обнялись. Я попросил ее, чтоб держалась. И неважно, что мне там примерещилось.