Все записи
15:35  /  26.06.17

24342просмотра

Много голых

+T -
Поделиться:

Много голых, очень много

Я никогда не был в Лувре. Дважды был в Париже, но в Лувре ни разу, и не толкался в тесноте локтями с дотошными азиатами, — «Мону Лизу» не видел. Она там, говорят, висит, всем улыбается, — а мне нет. Зато я знаю, что есть в Париже такие места, где на барной стойке пляшут голые люди.

На кладбище Пер-Лашез я был, но всего пары метров не дошел до могилы «неистового Оскара», — до того самого сфинкса, которого прежде, пока не обнесли стеклом, истово пачкали губной помадой.

Так говорят, но своими глазами я не видел.

Зато я в курсе, что в Булонском лесу есть уголки, где на машине следует ехать медленно. Там на капот вываливаются туши райских птиц, — лесные трансвеститы предлагают себя с разнообразием диким, и, откликнувшись на зов, надо придерживать карманы, — иначе запросто обворуют.

И в Лувре я не был, и Пер-Лашез не доглядел, и плохо помню Эйфелеву башню. А Собор Парижской богоматери промелькнул, как почтовая марка, а о Центре Помпиду могу сказать только, что рядом с ним есть фонтан-раскоряка, а чуть подальше ресторан с красным тентом, где из бочки наливают хорошее красное вино, а из кухни носят красное молотое мясо по имени «tatar», — с желтком и каперсами.

Оба раза в Париже я был с приятелем-французом.

Я думал, если он — француз, если долго жил в Париже, если там учился, то покажет мне город настоящим, таким, каков он есть на самом деле. И вот оба раза мы ели сытно, пили пьяно, были в баре, плясали в клубе, — а еще в лесу, впотьмах, чертзнаетгде.

Моего приятеля, — а назову-ка я его «Жорж», то есть «Жора» — интересует только секс.

Он, конечно, всех интересует, но при виде Жоры-Жоржа я сразу думаю:

«Секс».

Эта мысль возникает у меня сама собой — мне трудно забыть его лицо желтым сердечком, плывущее в пышном белом воротнике, как у испанского дона. Мы были на пенной вечеринке, а там люди не только танцевали, и лицо Жоры-Жоржа стало для меня откровением.

Чистый секс.

Тогда я не привык еще к мысли, что счастье, если смотреть на него снаружи, а не изнутри, может выглядеть слабоумием, а потому не мог не запомнить его блаженства. Жора-Жорж был счастлив, и пена на нем не только торчала как испанский гофрированный воротник, но и попросту висела клоками, — и грохотала музыка, и хрюкатали зелюки, и бился в экстазе разнообразный люд, — и сами люди, казалось, готовы были вздуться и лопнуть, словно пузыри на болоте — удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами.

Секс, в общем, Жорж. И Жора — секс.

И конечно, уместно, что он хорош собой — юркой галльской красотой, прелестью фауны гладкой, манкой, хищной.

Он невысок и быстр, он хорошо сложен и тонок в кости.

Если заговорить с Жоражоржем про Лувр, то, будучи человеком образованным, он ничего против, разумеется, не скажет, но взгляд его потускнеет, словно разом протухнув. На кладбище Пер-Лашез, когда я спросил, где же могила моего любимого Оскара, он махнул рукой куда-то вдаль, и столько нетерпения было в нем, что я быстро согласился свернуть к боковым воротцам, уйти — и тем же вечером мы смотрели голых в баре.

Он работает в банке, делает там хорошую карьеру, но, представляя его на рабочем месте, где-нибудь на сто двадцать пятом этаже, в окружении хладных облаков, я вижу ясно, как придумывает он себе череду «rendez-vous» и «vis-à-vis», и только между делом, сноровисто и недолго пишет деловые мейлы, перебегает взглядом с экрана одного компьютера на экран другого.

«Рандеву», или попросту «дейт» для него, мне кажется, важнее.

Разумеется, Жорж неслучайно явился в мою книгу. Я его не звал, но он пришел, и, спрашивая сейчас свое подсознание, могу признать, что Жорж, а с ним и секс, — идеально вписываются в цикл #моментысчастья.

А секс — разве не оно?

В эти дни я пристаю ко всем с расспросами, а что есть счастье, и сам изумлен, как много людей считают счастьем — именно секс. Им бывает неловко рассказывать про «тот самый момент», «best moment ever», «Glücksmoment des Lebens», а у меня возникает чувство, будто я сунул свои немытые лапы в комод с нежным бельем.

Секс — счастье, разве ж нет? Это ведь тот момент наслаждения, когда есть только я, когда весь мир я и есть, и неважно все остальное, — и все прочее смиренно отступает куда-то в закулисье.

А Жора-Жорж — ходячий сперматозоид, и кому, как не ему воплощать эту идею?

Про секс он рассказывает охотно и разнообразно. Этого добра у него навалом.

Он говорит, что…

…трахаться втроем неудобно, потому что один обязательно лишний и норовит грохнуться с кровати. Лучше вдвоем или несчетным количеством.

…на пляже тоже возможен секс, только жарко, колет и лезут муравьи. В воде фрикционный процесс затруднен.

…а во Франции есть такое курортное местечко, там все — голые. Они там нагишом ходят в магазин, гуляют без трусов по улицам, танцуют в клубах в чем мать родила. Жора-Жорж там был, ему, в принципе, понравилось, только много старых, а он предпочитает молодых.

Он и выглядит, кстати, крайне молодо для своих лет, — в сорок на тридцать, не более.

Однажды Жорж рассказал, как позвали ***дей, а одна из них украла мобильник, вот же глупая, при закрытой-то двери; и стали выяснять, которая и в каком из сокровенных мест утаила чужой аппарат.

Мне не противно слушать Жору. В его рассказах нет насмешки, своих героев он не унижает, — он, вроде, потешается вместе с ними над нелепостью бытия. Мобильник одна из приглашенных ***дей спрятала в спелый арбуз на столе, прямо в сердцевину, — спасти технику не удалось, зато воровство было наказано — оставили без гонорара.

Мне не противно, но не скажу, что слушать «декамерон» Жоржа доставляет большое удовольствие, — и не в ***дях дело. Слушая его, следя за неспокойной его жизнью, я  представляю себе длинный темный лабиринт, который прихотливо изгибается, вьется, манит, однако ж никуда не ведет.

Есть ли вообще жизнь в бесконечном стремлении к оргазму?

Я посмотрел: гиперсексуальность — не диагноз. Правда, лечить ее уже пробуют: люди теряют контроль над своей жизнью, ради совокуплений они готовы пожертвовать семьей и работой, друзьями, чем угодно. Говорят также, что мужчины этому подвержены чаще женщин; сколько их — неизвестно, потому что никто не считал, потому что мужчине положено быть кладезем юрких сперматозоидов, чем больше, чем чаще, тем лучше, — вот только, глядя на Жоражоржа, я не вижу, что бесконечные рандеву приносят ему облегчение, делают его веселей, свободней, лучше.

Все-таки секс сильно переоценивают. Его отсутствие, разумеется, доставляет страдания, как недостающая рука или нога, но к чему избыток? Зачем мне множество рук и ног? Я хожу, я ем, я дышу, я занимаюсь сексом — разве ж это понятия не одного и того же ряда?

А он говорит про секс, он им занимается, — он им живет, и, удивительным образом, секс, как идея, остается для него непроговоренным.

Почему секс настолько важен? Этот вопрос ставит его в тупик.

Мне кажется, люди, одержимые сексом, со стороны на себя не очень-то смотрят, — их жажде, говоря языком психологов, не хватает «вертолетной дистанции», готовности увидеть себя сверху.

— Почему тебе нравится мучить других? — спросил я как-то одного садиста. Он делал мне массаж.

Он уставился на меня, и на миг выглянул из него какой-то другой, древний, старый-престарый человек, — из тех еще времен, когда люди говорили не словами, а инстинктами.

Он пожал плечами, а я подумал, что секс — еще и мука.

Тот садист, кстати, сделал мне лучший массаж в моей жизни; он научился контролировать свою страсть (а перед сеансом с немецкой обстоятельностью пояснил, что имеет склонность к BDSM), — он мял меня с осторожностью и силой так, как не мял никто ни до, ни после, он буквально разбирал меня на мышцы, и к финалу (#моментысчастья) я чувствовал себя субстанцией текучей, словно сливочное масло на солнцепеке.

Но больше к нему не пойду, — страшно. А что там с Жоржем?

Однажды я сообщил ему, что собираюсь в Таиланд. В ответ Жоражорж сказал о классном заведении в Бангкоке, которое мне надо посетить непременно: там совокупляются прямо на сцене. Одни люди едят и пьют, а другие люди используют отверстия своего тела иным способом.

Я на него рассердился. Не пойму, зачем мне надо знать, что есть такие места, где одни жрут, а другие ***тся?

— А зачем тогда туда ехать? — он был изумлен.

Жора — гедонист. Он создан для наслаждений, он их испытывает, и секс его многообразен, и дарит широкий ассортимент чувств. Я сам, своими глазами, видел людей, которые, произнося «ах, Жорж», выдавали больше, чем просто имя: они были готовы любить гладкого галла по-настоящему. «Ах, Жорж», — говорили они, и напоминали собой грустых гризеток, которые были счастливы всего раз или два, а затем ловкий кавалер выпрастывался из их объятий, — и, мелькнув любезной улыбкой, исчезал.

А там уж другое «rendez-vous». Этот бег бесконечен, он не имеет смысла, — и блаженное личико-сердечко в гофрированном белом воротнике.

Я называю его своим приятелем, а у Жоры — приятели все. Он вежлив со мной, как это часто бывает у французов. Встречаясь, мы расцеловываемся, — тремся щеками. Он что-то рассказывает, я что-то отвечаю, — отстраненность остается всегда, он мне далек, и я чужой для него тоже.

О чем нам говорить? О том, какими мы были (…с…) ***дями?

Не исключаю, что для него все — ***ди. И сам он, и другие, а тот, кто считает иначе, — врет. Все одинаковы, мазаны одним миром, можно менять тела, но невозможно изменить людей — а цену имеет только секс. Бесконечный, бессмысленный бег, — и, глядя на Жоржа, я часто думаю, что ему нужен психотерапевт.

Мать его повесилась. Отец его был убийцей.

— Я ходил на суд, — рассказывал Жорж.

— Зачем?

— Я хотел посмотреть, что он скажет.

Его отец собирался ограбить с дружками старушку, она не вовремя проснулась, — ее стукнули стулом по голове. Он сел. Потом вышел. Уехал в другой конец страны. Снова женился. Дети от прежнего брака были ему уже не нужны.

Жорж был не нужен ему, — так я это себе понимаю, и, пытаясь представить масштаб частной трагедии, готов принять, что даже упрощенная модель счастья — только секс — все-таки лучше, чем счастья никакого.

Недавно опять виделись, и смеялись рядом какие-то профессиональные леди. И надо бы радоваться, что они есть, но мне сложно разделить его счастье.

Оно дышит отчаянием. В счастье Жоры мне не хватает лувра.

Много голых.

 

#моментысчастья - онлайн-книга, от которой смешно, грустно, весело, стыдно, радостно, страшно.... Потому что разное бывает счастье.

 

Комментировать Всего 3 комментария

Неплохо, вроде даже. Но все равно не понимаю, зачем писать только для того, чтобы писать?

Очень вам сочувствую. Писать, не приходя в сознание, - тяжело, конечно. 

Весьма рад за ясность вашего сознания и отчетливость ваших целей.

Эту реплику поддерживают: Константин Кропоткин