Ко мне, в мою немецкую квартиру, на чердак, Томас не вошел, а влетел - особенность поразительная в таком большом человеке. Сейчас приятель весит килограммов, наверное, сто пятьдесят - во всяком случае, гораздо больше, чем в прошлую нашу встречу, после которой он сильно худел (наслышан, чудеса), сильно страдал (ушла его архитекторша), много лечился (врачи, таблетки, терапия - сочувствующие взгляды коллег; приступы обжорства - последнее, впрочем, додумываю; и без того склонный к полноте, он раздулся в дирижабль).

- Какие туфли! - восхитился я. На нем были мокасины из ярко-красной чешуйчатой кожи, с золотыми пряжками, - Как у кардинала.

- Из Милана, - сказал Томас, вытирая со лба пот. Ко мне на последний высоко взбираться, лифта нет, лестница витая, а он невозможно толст и тяжел; на рубашке, на груди и спине, проступили темные треугольники пота, - Купил три года назад.

Года три тому назад мы и виделись в прошлый раз. Летом на рынке вино пили. Синяя рубашка-поло с вышитым желтым всадником, огромные джинсы беспощадно обтягивающие круп - тогда все было примерно, как сейчас, только с ним еще была его аритекторша, белая, прищуренная, злая - она все время фыркала на Томаса, мешала разговаривать. У них была любовь.

А сейчас у Томаса другая - за тем и ко мне пришел.

Илина - румынка, по-немецки ни бельмес, Томас хотел узнать, где я учил язык, на какие ходил курсы и почем. Он торгует страховками - и в «почем» отлично разбирается.

- Индивидуальные, но за тысячу, - рассказывал Томас, когда мы уже ели (он - салат зеленый, а я – и салат, и плов, и дыню; я - не романтик, а похудеть мне надо бы только на самую малость), - Момент, говорю, - он выставил ладонь, будто что-то пригибая, - вернись, на землю, дорогая.

Курсы немецкого, которые Томас нашел, непомерно дороги, а ему неопределенный срок двоих кормить, ему надо найти недорогой и эффективный вариант, чтобы его Илина заговорила с ним на одном языке.

- Лучше в группе заниматься, - сказал я, вспоминая давние уже обстоятельства своей учебы, - С такими же, как она. Ей же нужны будут социальные контакты. Не с тобой же одним разговаривать.

- Илина если здесь по улице пройдет, - Томас щелкнул пальцами, витой стул под ним, подобранный мной на помойке, все скрипел, - сразу пятерых с собой может взять. Сексапильная телка, надо честно сказать. Я в центре давно не был, не знаю же, а там дорогу ремонтируют. Опоздал, Илины нет. Звоню, объясняю, айм соу сорри, кэн ай. У нее английский тоже - так себе. Заскочил в машину, примчался.

- Ну, да - сексапильная же телка.

Он посмотрел на меня с преувеличенным упреком (а стул так и выл надсадно - я боялся, что развалится, как случилось на рынке, в самый разгар винопития, после чего Томас сел на диету, от которой, как видно, был только вред - о чем только ни думаешь, разговаривая параллельно и умудряясь внимательно слушать, а я слушал очень внимательно – мне симпатичен этот одышливый толстяк).

- Сначала у нас ничего не было, - сказал он, - Это правильно, я так считаю.

- Но потом-то было.

- Да! - гаркнул, как каркнул, - Всеми соками обменялись.

Томас - романтик, ему не до подробностей. А мне наоборот, только они интересны, в них суть, мне кажется. Я – не романтик, у меня колкий лед в глазу.

- А разговаривали как? – спросил я.

- Слава богу, есть гугль-переводчик. Всю ночь сидели, писали, то я то, то она, - Томас потер глаза (слезы? пот со лба набежал?), - Ее поработили. Этот негодяй…, - он назвал улицу, которую я тут же забыл, - полунемец-полурумын. Вызвал ее, и запер. Я говорю ей, дай адрес, имя, я заявлю в полицию. А Илина говорит, ты не знаешь, что будет, не надо. Пишет мне, пишет, а сама плачет, - голос его пресекся. Он взялся, наконец, за салат.

- Вот же гандон.

Я знаю одну русскую женщину, которую немецкий изверг на цепи держал. Сложная история.

С Илиной (я правильно пишу ее имя?) Томас познакомился по Интернету. Он и сайт назвал, только название его я тут же забыл, потому что лишняя мелочь. Он как-то с Илиной встретился, и не раз даже; затем она уехала назад, в свою румынскую пампу, где-то близ молдавской границы. Томас начал читать про Румынию все подряд, и теперь даты буквально отскакивают у него от зубов (а салаты мои ест вяло, будто повинность выполняет). Томас знает теперь, что городок Илины построили евреи, а там, где евреи, там экономика цветет, что и было – дома, говорит, красивые выросли, бульвары, а дальше, уже во времена второй мировой, румыны евреев отстреливать начали – и увял цвет, остались только архитектурные памятники.

- Как они живут! Ты не представляешь! – опустошив наконец тарелку, воскликнул он.

- Не волнуйся, отлично представляю. Там как у меня в Сибири, только теплей.

- Да, ты знаешь, как Илина живет?! Илина с подругой живет! Вся квартира, как вот эта комната - и спальня, и гостиная, и кухонная ниша, и туалет. Все! А дороги! - он схватился за пухлые щеки, придавил их чуть-чуть, - Яма на яме. Привез ей парфюм. Недешевый, само собой, а у нее туфли из…, - он назвал фирму.

- Разбитые? - я подумал, что если у человека есть вкус, то неважно какой фирмы его туфли. У Томаса вкуса нет совсем (да и сложно иметь вкус, когда любая одежда по швам трещит).

- В пассаж пришли. Там эти русские везде, извини. В мехах и бриллиантах.

- Извиняю. И в губах еще, да.

- Говорю: купи себе новые туфли - отдаю кошелек и ухожу. Она конечно самые дешевые купила. А ее подруга - я ей тоже по мелочи привез – подарила мне сервиз. Не знаю, дорогой или нет, неважно - важен жест. Сто пятьдесят евро за перегруз заплатил. Дешевыми же летел. Мог б оставить сервиз, а забрать попозже. А эта дура на регистрации….

- А чем Илина занимается? – перебил его я, - Образование у нее есть? - образование для меня о чем-то говорит. Хотя, конечно, кого только университеты не воспитывают….

- Она - ветврач! У нее средний балл «девять и один», это почти как наша «единица»!

- Умная, - сказал я не без облегчения.

Хотя если умная, почему запереть себя позволила? Да, и была ли тюрьма? Как встречалась она с Томасом, если под замком у зверя-полукровки сидела?

Побыв на цепи год или два, моя знакомая русская бежала от своего немецкого изверга, вышла замуж еще и еще, и всякий раз – так она рассказывала - злые мужчины били ее, горемыку. Сейчас любовник бьет, и мне ее не жаль. А милая девица, она москвичка, спрашивала меня как-то про один голландский город – хороший ли, стоит ли ехать. Ее замуж голландец позвал. «Ты его любишь?» - спросил я. «Да, я смогу по всей Европе без визы ездить», - ответила она. А знакомый бразилец, голосистый кудрявый алкаш, буквально в эти минуты пьет кровь одному хорошему человеку – жрет, пьет, срет в душу и жалуется всему свету, что гадкий любовник хочет найти ему – такому прекрасному – работу.

И нет им числа.

Как люблю я этих блядей

– всех полов, возрастов и национальностей, этих торговок патентованным счастьем, эквилибристок елея, змей-заклинательниц, профессиональных идиоток, гениев алгебраических гармоний, щупательниц недр, изымательниц активов – всех цветов и сортов. Как люблю я их, неутомимых искательниц слабины, душек этих, пушистых и мяконьких, с глазами-блюдцами, поющих нескончаемую свою песнь – как жила и страдала, как неодолимые силы ввергли, как обрекли…. И слезы по щекам, и трясутся нервно метафорические сиротские бантики.

Я люблю их, я ими любуюсь, я могу себе это позволить, у меня лед в глазах, им нечего у меня брать – даже пример.

- Нужно быть осторожным, - осторожно начал я.

Незадолго до того, как злющая архитекторша его бросила, Томас рассказывал, какую шикарную они сыграют свадьбу.

Томас понял меня с полуслова.

- И что? Что я теряю?! Только время!

И время, и чувства, и деньги, а главное, надежду – в России, вон, надежду отобрали, и люди на баррикады лезут, как на стенку. А если не будет надежды у этого нелепого немца, то он опять жрать начнет, как свинья, или завалится в клинику с неврозом – или еще хуже, будет ходить, полный таблеточного счастья, будет пугать людей своей эйфорией – мне рассказывали про Томаса, мне было жаль его очень.

- Не получится – уедет, - сказал он, - Теперь я думаю только позитивно. И пока все идет только в плюс, - он открыл папку, там были копии документов на румынском. Сертификаты чего-то ветеринарного.

- Хорошая бумага, - сказал я. Копии были цветные, а бумага плотная, глянцевая, почти как пластик.

- Если уж делать, то как следует, - сказал он, перекладывая листы. Один из них был распечаткой фотографии - наверное, из Интернета.

- Это она?

- Да, смотри какая.

- ….

Она была головокружительно хороша.

И что после этого?

Верить?