А можно я тоже скажу?

Когда 10 лет назад случился «Норд-Ост», я был в направлении «West»: осваивал новую для себя немецкую жизнь, раздвигал, так сказать, жанровые границы бытия: из ученых - в неучи, из умников - в недоумки, из своего, не очень приятного - в любопытное, чужое, из известного - в омут с головой.

В Москве меня не было, Интернет был тогда экзотикой, так что ужас тех дней, когда террористы захватили театр на Дубровке, мне сервировало иностранное ТВ: вначале это был канал CNN, как всегда, оперативный, затем подключились немцы, понимать которых я мог еще едва-едва.

Собственно, потому, что было мучительно трудно выцеживать факты из малопонятной речи и возникла особость этого ужаса - ужаса «Норд-Оста», - когда ты знаешь, что случилось страшное, но, не имея возможности вглядеться, вслушаться, понять пределы, проживаешь, скорее, какие-то собственные кошмары.

Хороших кадров было мало, их все время повторяли, и казалось, что театр захватывают опять, опять и опять; бесконечный день сурка, снятый мастером B-movie, дрянной фильм, который пьяный киномеханик включил и навсегда ушел, бросив зрителей; все повторяется и повторяется: нервно рычащие репортеры, хмурые военные, рыдания каких-то расхристанных женщин, косоротые картинки, снятые чуть не из-под полы; и дальше по кругу, по кругу.

Час за часом наблюдая за трясущимися камерами, в какой-то момент я стал задыхаться - тяжело. Вспоминал такого же, как и я, из беглых россиян, который сказал, что происходящее в России его больше не интересует. Если так поразмыслить, он ведь прав. Что можно сделать, будучи лишь наблюдателем, далеко на Западе от этого "Норд-Оста"? Можно только думать, постепенно сводя себя с ума. Зачем думать?

Неизвестность пугает больше. Я обзванивал своих московских знакомых (все целы, да, тоже в ужасе). Я все воображал себе эту жуткую жуть: вот, однажды вечером я иду в театр, я не один, а с подругой, с другом, сестрой или матерью, с маленьким племянником, наконец. Я рассчитываю на развлечение - не очень люблю я эти мюзиклы, глуповаты они, но ведь все так хвалят. С головой, полной всяких глупостей, я занимаю свое место в зале, гаснет свет - а через час или через день, измазанный в собственной блевотине, валяюсь в груде таких же, как я, еще недавно наряженных, а ныне отправленных в расход.

Главное со стороны видней: примерно тогда, примерно там я понял самое страшное про Россию - жизнь моя, человеческая, не имеет для нее никакой цены. И не скажу, чтобы я принял это с легким сердцем. Примерно тогда я начал понимать, что дома у меня нет. А будет?

Тот морок до конца так и не испарился. Примерно с того времени, оказываясь в театре - любом, - я думаю, как буду из него выходить. Недавно в Москве слушал "Кармен". Куда больше плохой физической формы исполнителей, меня волновал лабиринт обновленной оперы.

Не знаешь куда бежать.