Все записи
23:59  /  22.01.13

2843просмотра

Квиты

+T -
Поделиться:

Эта комичная история произошла со мной, а потому лучше вообразить, что она - выдуманная.

Пусть не со мной было дело, а, например, с лирическим «я», хоть и похожим на меня этим вытянутым, колким немного лицом, прищуренными темными глазами, взглядом поверх очков в оправе из поддельной черепахи, клоками светлых волос на массивной голове, общей расхлябанностью фигуры, в прошлом костлявой, а теперь набравшей некоторый вес.

Не невесомой.

Лирический «я» - а далее я без кавычек - должен был забрать из химчистки парадный костюм, купить еды, кинуть пару писем в почтовый ящик, сфотографироваться на американскую визу, попытаться найти красивую и не слишком дорогую галстук-бабочку, чтобы подарить человеку, который в эту историю не помещается. Дел для меня, безалаберного достаточно, для одного выхода из дома было слишком много, я боялся что-нибудь забыть и, конечно, прозевал то, что в списке не значилось, что следовало по умолчанию.

Я забыл ключ.

Я понял это, едва захлопнув дверь, еще стоя на лестничной площадке лицом к двери из белой фанеры, в своем зеленом полупальто, в своем рыжем, бесконечно длинном шарфе, многократно обмотанном вокруг шеи, в своих узких оливковых брюках-дудочках, не скрывающих красных, в белую крапинку носок, в своих землисто-коричневых итальянских ботинках.

Я был ярок и глуп, что обычно веселит меня, но в данный момент испугало, потому что тут же привиделось, как я, - такой нелепый, порывистый, длинноносый, с бездонной тоской в очах, - скребусь к соседке, как она, задрожав, похожая на полную воды медицинскую перчатку, впускает меня, как я лезу с ее балкона на свой, а штакетник, весь в сухих останках вьюнов, цепляется мне за узкие штаны, за пальто, за шарф; как оказываюсь на своем балконе, обнаруживаю, что все заперто - и дверь, и окна, вовнутрь не попасть, и бесславно, потный, красный, возвращаюсь на соседкин балкон, бормочу извинения в растопыренную женскую бесцветность, удаляюсь со стыдом, в совершенной растерянности, забыв напрочь и о костюме в химчистке (темно-синем, в талию), и об открытках, и бабочке, и о еде, которую нужно купить на ближайшие выходные.

Однажды я уже забывал ключ: облезлый мужичок с уклончивым взглядом, выуженный из телефонной книги, вскрыл дверь за пару секунд, потребовал за труды двести евро и, выписав липовый чек, испарился - тогда я еще не знал, что жулики водятся и в немецких телефонных книгах, и мое, наверное, счастье, что доверие было обмануто только однажды.

Тогда мне было страшно, а теперь - ну, наконец-то! - сделалось смешно.

Ах, подумал я далее, как весело было б, если б оказался я на лестничной клетке в одних трусах и сапогах (лучше резиновых, не по размеру больших, чтобы хлопали голенища по бледным голым икрам). Но я был одет, обут, и смехотворную незначительность этой истории, случившейся с лирическим героем имени меня, потому описываю так подробно, чтобы читатель проникся ко мне симпатией, чтобы, даже узнав, что и я способен на гадость, не окончательно разочаровался во мне, не предал остракизму.

Не пренебрег - что, в сущности, ерунда, но неприятная.

Я - из отличников, привык быть хорошим.

Я спустился вниз, вышел на улицу, на булыжную мостовую, и, глядя на последний этаж, где окна моего жилья отражали облака, позвонил уборщице, у которой был запасной ключ.

- Я буду ждать вас в ресторане. Он рядом. Называется «Grössenwahn», - сказал я.

Она пообещала прийти как можно скорей.

- Ай, - сказал я уже в ресторане, - Привет!

Я подумал «это вы?».

Вот не поддельное, а самое настоящее начало моей комичной истории.

Я не сразу узнал ее. Вначале я только увидел знакомое лицо, и лишь потом, - усевшись за тот же круглый стол из светлого дерева, под лампу с абажуром из выцветшей, некогда синей ткани - сообразил, где впервые увидел эту статную молодую женщину с длинными черными локонами, с загорелым (от природы смуглым?) лицом, с чертами лица сюрреально правильными, с тонкой длинной переносицей, с прозрачными глазами-озерами, со ртом изогнутым, чувственным - лукавым алым луком.

С глазами бледными и с красным ртом.

- Привет! - ответила она, словно тоже узнавая, пока я привинчивал к исключительной красоте ее и место нашей первой встречи, и время, и обстоятельства.

Она раздвинула в каравай загорелое свое лицо - улыбнулась, из вампа превращаясь в ласковую молочницу.

Она была в черном платье, а длинная шея ее в вырезе-лодочке торчала горделиво, как мачта.

- Вы тоже здесь? - спросил я. Она кивком подтвердила и без того очевидное, - Ждете? - стол ее (и уже наш) был еще пуст - только синий стакан с кругляшом алюминия, бывшей свечкой, выгоревшей до дна.

- Уже давно жду, - сказав жалобно, она посмотрела в сторону барной стойки, в дверь на кухню, которая все время то открывалась, то закрывалась - ходила ходуном.

- Много народу, - сказал я, - Но, если хотите, я попрошу, чтобы вам побыстрей подали. Я здесь часто бываю. Живу недалеко. Меня знают уже.

- Нет, не надо, - мое предложение ей понравилось, я и сам ей понравился - у таких женщин два регистра: выключено-холодно, тепло-включено. Шалтай-болтай.

Я узнал ее. Надеюсь, она оказалась достаточно ненаблюдательна, чтоб не суметь распознать, как чужак в зелено-коричневом, с клоунским немного ртом, вздрагивает, вдруг понимая, где виделись, каким образом знакомы.

- Петер! - закричал я, поймав взгляд самого лысого из официантов, с головой совсем безволосой, гладкой, маслом будто натертой; он - я знал - заведением владеет, благодаря ему-то все здесь так ловко крутится.

«Grössenwahn» - «Мания величия» - назвать псевдофранцузский ресторан в центре Франкфурта этим словом было его идеей.

Пожилой, обтянутый темной, словно выдубленной кожей, Петер посмотрел на меня своими бледно-голубыми глазами, опушенными ресицами неизбывной черноты.

- При-иве-ет! - выдохнул он нсколько искуственно, - Хал-ло! - трепыхнувшись своей просторной клетчатой рубахой на жестком, худом теле, о котором я думаю, как об узловатом сучке.

Щелкать пальцами он не стал, кивать коллегам тоже, но еда для красотки прибыла быстро, мое пиво тоже ждать себя не заставило; да и сам Петер присел ненадолго рядом, косясь на молодую женщину не без интереса. Что подумал - понять по его иссушеному лицу было невозможно. Гримаса виноватой радости часто встречается у стариков. В особенности у иностранных.

- А я дверь захлопнул, - сказал я, - без ключа.

Петер смешливо сверкнул глазами.

- И что теперь?

- Можно я у тебя на кухне переночую?

Засмеялся.

- Давай.

- За ночлег отплачу натурой.

- Это как?

- Посуду помою.

- Это ты то? - кадык на тощей смуглой шее дернулся, - Посуду?

- Ну, или полы. Я работал уборщиком, - Putzkraft, - сказал я; такого слова в русском нет.

Я засмеялся, показывая, что шучу, и Петер улыбнулся не без облегчения. Чужие проблемы ему ни к чему. А кому дело-то, до чужих? Болтовня все, треп, ерунда. Встретились, спросили «как дела», разошлись, тут же забыв.

И она - смешно - меня не вспомнила.

Петер сообщил, что все его три дочки - страшные дуры, младшая в школе плохие оценки получает, старшая хочет устроить себе затяжные бездельные «wanderjahre», у средней тоже ветер в голове.

- И кому всё? - спросил Петер, расставив длинные обезьяньи ладони, - Кто работать будет? - спросил, но невсерьез, сморщившись в улыбке, показывая, что и это восклицание - всего лишь риторика. Образуется как-то, и в этом он, разумеется, прав.

Меня не сильно волновала близость этой молодой красивой женщины, хотя должна бы - я был вежлив, испуская ровно столько добросердечия, сколько принято на людях с людьми условно знакомыми, хотя было время, когда я с оторопью спрашивал себя, могут ли красавицы быть такими? Неужели могут?

- Ты теперь редко заходишь, - сказал Петер, вспомнив, должно быть, о роли рачительного ресторатора, заботящегося о stammkunden. Он дрогнул своими длинными, девочковыми совсем ресницами (зачем отцу семейства эта избыточная красота?).

- Я теперь только приезжаю сюда, а живу в основном в Москве.

- О! - издал он громкий округлый звук, - Холодно!

- Грязно, - сказал я, - В Москве очень грязно.

- Kak dela, - сказала она, улыбнувшись.

Я улыбнулся тоже:

- Ты говоришь по-русски? - спросил на немецком, так вернее.

- Мы в школе учили, - сказала она; теперь я заметил сильный славянский акцент; раскатистый, словно во рту камни.

- Ты откуда?

- Я - из Софии.

- Здорово, - сказал я.

Пожала плечами.

- Мы только что познакомились, - сказал я Петеру.

- София - это столица Болгарии? - спросил он.

- Да, - какие же белые бывают зубы, как будто из снега вылеплены. Да и вся она - исключительно хороша. Сдобная, большая, изгибистая.

- Никогда не был в Болгарии, - сказал я.

- И не надо, - сказала она.

- Почему?

- Разруха.

- По сей день разруха?

- Да, - и завились, ожили черные змеи волос.

- Смешно, - смешок у меня получилcя хрюкающий; она посмотрела вопросительно, - Завтра в Берлин уезжаю, - пояснил я, - Было б смешно, если б я завтра ключ забыл. Без чемодана, без всего. Представляете?

- Ха-ха, - сказал Петер, вставая, чувствуя, что хозяйские обязанности его исполнены.

Он вопросительно посмотрел на меня, желая узнать, наверное, нет ли у меня новых пожеланий, но у меня их не было; я хотел только выпить пива, подождать, когда придет поломойка. Он ушел.

- У меня тоже так было, - сказала она, - Пошла в подвал, а сама в халате. Хорошо Драган пришел. Сидела бы, как дура.

- Он и сюда придет?

- Не придет.

Я подумал, кого из них, из тех, кто пинал меня ночью на улице зовут "Драган"? Самого большого? Того темного увальня? Или юркого, на гиену похожего, который спросил меня, а откуда я иду, такой красивый и веселый, спросил и, получив ответ тоже веселый, свистом призвал своих друзей, с гоготанием сбивших меня с ног, пинавших не изо всех сил, а просто потому что хотелось поглумиться, а с ними была красавица-барышня, ради которой, может быть, и устроили они этот спектакль, они показали ей, что они - банда, что сильны они, хороши, конкурентноспособны, и, еще не упав на асфальт, не сжавшись в комок, успел я подумать, что и красавицы бывают жестоки - они даже более жестоки, чем исполнители их невысказанной воли, это им показывают свою силу самцы, это они соглашаются видеть, как толпа парней валит случайного прохожего, вина которого в том лишь, что он просто шел мимо.

- Не придет.

- Вы меня не помните? - спросил я.

- Нет, не помню. А должна? - изогнулся алый лук; кончики его натянулись, готовясь будто запустить стрелу.

Мне было весело. Я ей нравился - и это было смешно. Как глупо все-таки: за последние пару лет я набрал пару килограммов, чуть-чуть увеличился в диаметре, а женщины - особенно такие, с глазами-сканерами - уже приглядываются, а глупые даже кокетничают. Всего-то пара миллиметров - а как будто другой человек.

- Меня многие не узнают, - сказал я, - Недавно был у врача, он не поверил, что это я на страховой карточке. Другое лицо, - я похлопал себя по щекам, - А вы совсем не изменились.

Она улыбнулась польщенно, ласково.

- Вы были с друзьями. Ваших друзей я не запомнил, а вы - как впечатались.

Это правда. Я всегда запоминаю красивые лица, хоть и не знаю, зачем они мне.

- Я не успел их запомнить. Они меня начали бить. Один спросил, правда ли, что я - пидарас, я как раз из клуба вышел, хотел поймать такси, рукой помахал, а дальше начали бить. Я только успел подумать, что вы - очень красивая.

Она поела, расплатилась, ушла. Скорей всего, мне - я поднял взгляд от айпада - показалось, что шла она к двери, чуть убыстрив шаг.

Я подумал, что мы - квиты, хоть я и не думал расквитаться. Вообще, кстати, не думал. Тогда - ночью - я не успел испугаться, а мерзавцы были не слишком настойчивы.

Скоро принесли ключи.