Все записи
13:11  /  22.07.13

2781просмотр

"Тот" день

+T -
Поделиться:

- …не могу про Жеку в прошлом говорить. Звучит, как…, ну, я не знаю...

- Давай в настоящем. Так даже лучше.

- Давай. В общем, это было утром.

- Да, утро. Жека встает.

 ***

Утро. Жека встает. Натягивает тонкий застиранный халат - местами он аж просвечивает. Жеке хочется курить, а сигареты непонятно где. Звонит телефон.

- Да!

Одной рукой Жека держит трубку, а другой обшаривает смятую, истерзанную постель. Переворачивает подушки, обтянутые шелком, черным с большими ядовито-желтыми цветами. Встряхивает одеяло, шарит между складками простыни – простыня тоже черная, но все равно видно, что белье несвежее. Наверное, это потому, что Жека убирается кое-как, просто распихивая вещи по углам – без толку и смысла.

Здесь затхло.

- Тебе прямо сейчас?…Ссс, - с зубов рвется злой свист, но раздражение уже отступает – сигарета нашлась в щели между спинкой кровати и матрасом, - Ну, чего у тебя опять?... –  говорит Жека и, бросив трубку на кровать,  идет на кухню.

Трубка вслед приглушенно булькает.

На кухне Жека шарит по полкам, оглядывает стол, подоконник, открывает дверцы шкафов. Зажигалки нет.

Включает плитку. Кладет руку на конфорку, проверяя, греет ли. Возвращается в спальню.

 ***

- Неправильно, - сказал Сашка, - У Жеки всего одна комната.

- Да, одна комната, - согласился Калач, - Одна комната, да и та спальня. А почему она одна, ты знаешь?

- Я б ее с голой жопой гулять пустил. Ни копейки бы не получила.

- А детей куда?

- У Жеки? Дети? – Сашка, кажется, и впрямь забыл про детей.

- Да. Двое. Мальчик и девочка.

- Мальчик-девочка, девочка-мальчик.

- Да, а что в этом такого? – Калач разозлился.

- Ничего-ничего, - примирительно сказал Сашка.

Они пили водку и закусывали квашеной капустой, хватая ее с тарелки прямо руками. 

- Спальня, так спальня, - согласился Сашка, - Пусть так.

 ***

- Пусть так.

Она еще на связи. Жека говорит невнятно, с сигаретой во рту. Пожевывая сигаретный фильтр, кивает несколько раз, а далее,  - Нахуй мне обосрались твои проблемы, милочка? – Жека говорит на улыбке и непонятно, шутка это или оскорбление.

Полоска белых зубов блестит в полумраке.

Жека снова бросает трубку на постель и отправляется на кухню. В раковине горой свалена грязная посуда – две кастрюли, тарелки, чашки, ложки с вилками, все вперемешку. Сверху торчит длинный кухонный нож, к его лезвию присохло что-то темное. Жека берет нож и вытирает его о тюлевую занавеску. Давно уже не белая, занавеска трепещет не то от ветра из раскрытой форточки, не то от плиточного жара.

Нет, жар не плиточный.

Жека наклоняется, пытаясь подкурить, но ничего не получается. Трогает пальцем конфорку. Та еле теплится. Чертыхнувшись, подкручивает тумблер и снова идет в спальню.

Телефонный монолог все не кончается. Можно было бы сказать «заткнись» и бросить трубку, но сегодня не тот день.

Это «тот» день.

Держа трубку на отдалении от уха и стараясь не прислушиваться, Жека смотрит на свет. Пытается сосредоточиться, но мешает голос.  Она говорит про деньги, что Мише нужно сейчас срочно, и Жеке придется напрячься, она ведь тоже имела терпение.

- Ангельское терпение, - повторяет она, - Беспримерное понимание, - она никогда стеснялась в выражениях, замыливая их до такой блеклости, что Жеке не раз представлялось, как у нее изо рта вываливаются мутные клока.

Не стеснялась и сейчас.

Она била по старым, заскорузлым ранам, едва ли замечая, что не способна вызвать ни боли, ни жалости, ни сочувствия. Она ничего не вызывала. «Тухлая баба», - любила говорить Верка, жалея Жеку.

Этот сценарий разыгрывался примерно раз, или два в месяц. Сегодня Миша, вчера Таня, а однажды у нее был рак. «На лечение», - говорила она.

- Сука, - произносит, наконец, Жека, - Не тебе, успокойся. Плитка горит. В общем, заходи. Часа эдак,  - Жека прикидывает в уме, - Часа через три не раньше. Я дверь не буду запирать. Бывай.

Отключив трубку, Жека все смотрит на свет.

В спальне штор нет, их заменяют жалюзи – светло-голубые, почти серые.

Сквозь щели поперечных пластин сочится тускло-жемчужное сияние. Свет «того» дня - неяркий, густой, усталый. Утренний свет осени.

Он пробирается, словно стесняясь.

Жека осторожно потягивается. Сегодня боли нет. Ушла и уж наверняка не вернется. Не успеет.

- Вот хуй тебе, старая блядь, - Жека скалится полутьме, будто видит врага.

Такого старого, что уже почти родного.

А на кухне поплыла духота: конфорка докрасна раскалилась. Ободок из остатков пищи на плите обуглился в траурную рамку.

Жека выключает плитку. Наклоняется, придерживая волосы, но одна прядь соскальзывает вниз и с электрическим треском вспыхивает почти одновременно с сигаретой.

Жека отшатывается. Сигарета в зубах уже дымится.

Первая затяжка. Наслаждение.

Жеке кажется, что этой сигареты пришлось ждать целую вечность. Или даже всю жизнь.

Жека пыхтит дымом, в две руки закручивая в узел волосы – волосы длинные, белые, сухие и торчат, как пакля.

***

- Неживые, - добавил Калач и, подумав, продолжил, - С открытой шеей Жека чувствует себя неуютно и привычным движением прячет ладонью горло. Будто стесняется шрама.

- Да, я тоже думал, что шрам, - согласился Сашка, - Вечно с тесемкой этой на шее, как с собачьим ошейником…

- Ага, с ней Жека и в мир,  и в пир. В темноте голова казалась, как отрубленная.

Сашка поморщился:

- Ну, короче, говорит со своей бывшей, докуривает. А дальше-то что?  

- Суп с котом.

- Целая ванна, - замолчали.

Жеку со вскрытым горлом нашла бывшая жена. Она пришла за деньгами и обнаружила тело.

Говорят, на похоронах она страшно рыдала, а Жека, отчаявшийся трансвестит Жека, лежал умиротворенный и, говорят, будто даже счастливый. Настолько счастливый, насколько могут быть счастливы трупы.

По-крайней мере, так говорят.

- Упокоился, - сказал Калач.

- Да, - сказал Сашка.

Водку они выпили, капуста надоела. Им чего-то не доставало. Пусто было. Может быть, из-за света дохлой лампы, которая неровно и слабо освещала кухню, похожую на холостяцкую, хоть она таковой и не была.

- Как ты думаешь, она еще здесь? – спросил Сашка.

- Кто?

- Ну, она… Душа… Жека.

- Не знаю. Нет, наверное. Зачем ей здесь быть?

- И правда, незачем?

Услышанный сегодня от Верки, их все не отпускал рассказ о нелепом жекином теле: одутловатом, с упругими, будто теннисные мячи, грудями и пенисом - совсем крошечным, как у пупса. Тело плавало в ванне, как воздушный шар. Говорят, когда его выволакивали из кровавого бульона, с одним из санитаров случилась истерика.

Смеялся, говорят, до слез. 

"...и просто богиня"

Комментировать Всего 6 комментариев
Необходимое послесловие:

...и вот так шли они, на большом гейском празднике, в большом, европейском, набитом свободами и деньгами городе: вертлявые мужчины, конеподобные женщины, те в парше, эти в парче, подозрительно худые, безобразно толстые, удручающе обыкновенные, несовершенные те и эти, меня включая, шли они, я шел. 

Ел, пил, смеялся, таращился.

Все-таки транссексуалы - самое совершенное, близкое к абсолюту, воплощение меньшинства, автономии "я", несчастливой очевидно, а кто, простите, счастлив, посмев быть только собой? 

Их немного, транссексуалов, их трудно проглядеть в толпе, они нелепы вопиюще, у них муары и вспученные кадыки, у них запястья крупные и кружева поверх, у них вытравленые волосья вразлет, мейк-ап сально-блескучий, большие лица, подбородки-топоры, носы-рубильники. Они настаивают на праве своем быть не тем, кем родились, и проигрывают, если пытаться судить объективно.

Они глупы в своих желаниях, потешны.

Я не могу отвести от них взгляд, меня восхищает их безрассудная смелость. Это сколько же надо силы духа, чтобы жить, как не все, круглосуточно, каждый миг этой жизни? Над ними смеются и те, кто с ними в одной лодке, меньшинства те и эти, и, объективно судя, они достойны насмешки, - ведь невозможно получить то, что не положено, у спора этого заведомый исход, но они же гормоны едят, присобачивают себе груди, отрезают чего-то, пришивают, они хотят быть подобны идеальному своему образу, они на все готовы, - и живут недолго, я читал. 

Мне грустно за них, нелепых, кособоких, я ими восхищаюсь. 

Почему бы не быть раю, ну, ей-богу, почему раю не быть, почему хотя бы после краткой, мучительной жизни своей не получить им того, чего они хотят, - единства души и тела, полноты той, ради которой они готовы пожертвовать несовершенной своей оболочкой? 

Пусть же будет их транс-рай, пусть они будут счастливы хоть где-нибудь, после этой жизни, наказавшей ни за что, и - я надеюсь - одарившей чем-то, ведь не бывает в природе так, чтобы, лишившись одного, не получил человек чего-то другого взамен. У слепых  - тонкий слух, у дальтоников - причудливое чувство цвета, у геев - дар мимикрии, еще у кого-то - что-то еще.

Вот и они чем-то особы, как-то одарены. Трансам бедным я рассказ и посвящаю. Таким образом выражаю свою им приязнь, мое ими восхищение. 

Будьте счастливы, где-нибудь, как - неважно.

Я вот тут про это писала: "Как мой друг Даниэл стал моей подругой Даниэлой".

Кстати, работает в той же должности в той же организации. Но я понимаю, что это исключение, а не правило. И первое, что я ей сказала, чтобы она больше никогда не ездила в Россию и не работала с теми российскими коллегами, которые ее знали, когда она была мужчиной. Я не боюсь за ее безопасность - просто высокая женщина, не очень молодая и не особо красивая. Совершенно обычная для голландки. Я боюсь за психологическое воздействие спонтанной русской реакции.

Эту реплику поддерживают: Константин Кропоткин

Да, Лена, я, конечно, помню эту историю. Она выглядит исключением из правила, но почему б не считать ее правилом? 

Хотелось бы!

Но знаю, что даже невероятно продвинутой средней европе это не так...

Каждый раз после прочтения Вами написанного, сижу и долго думаю. Хочется что-то сказать, но Вы и так все сказали. Именно так, как надо, по моему мнению, сказать.

Эту реплику поддерживают: Светлана Кузнецова, Лариса Новицкая

Я тронут, Татьяна, благодарю...