Все записи
22:01  /  22.09.13

1433просмотра

Эти кубики, эти кварталы

+T -
Поделиться:

Он - как раскиданные детские кубики. Не кубики, как кубы, а кубики, из которых что-нибудь строят дети, детали такие, сякие детали. 

Из разных наборов, разных конструкторов, кубики подходят друг другу неидеально, да и грязны могут быть - как если бы кто-то, прежде, чем раскидать, выловил их из лужи. Есть, впрочем, и стерильно чистые.

Бывает по-разному. Можешь пойти и, запнувшись, проклясть все вокруг. Можешь, дежурно отмеривая дистанцию, застрять - застыть, как вкопанный, очаровавшись складностью линий. А можешь и просто мимо пройти, ничего не потеряв - что хорошего в тех же серых тухлых гробах, что стоят частоколом? Да, ничего.

Шарлоттенбург приятно старомоден, чист, буржуазен. Кройцберг грязноват, но затейлив; в Митте вылизано и пахнет ветром, а Пренцлауэр Берг нов, как с иголочки. А есть Шпандау, где заблудилось Средневековье, и расчерченно-скучный Панков, и усадебный Фронау, а где-то далеко, не знаю точно где, есть Марцан - по слухам, монотонный, безрадостный. Как гробы частоколом, только хуже – я слышал.

Кубики раскиданы, а не разложены – они разбросаны, и потому нежданно, негаданно может выскочить все, что угодно.

У бесконечно длинного проспекта, широченного, как авенида в Буэнос-Айресе, могут быть ответвления такой благостной тиши, что, вроде, и нет города вовсе: гнется ребристой дугой мощеная мостовая, клонят кроны старые каштаны, у домов в два и три этажа - высокие каменные ступени, витые решетки перил. В одних палисадниках с оранжерейной точностью расставлены деревца, кустарники, разложены клумбы, а в других торчат лохмотья дикой глуши, а запыленные окна вправлены в растрескавшиеся стены. А по тротуарам катаются на деревянных велосипедиках малыши в курточках, а собаки, пользуясь краткой свободой, водят по земле носом, а во двориках, исполняя самую приятную из семейных обязанностей, мужчины моют машины.

Может и так быть, что от пожилых франтов, в дорогом тусклых красок отрепье, что сидят в кафе со своими книжками, что обращаются к миру осторожно, словно все вокруг из стекла, - всего пара улиц до шумной пешеходной тропы, где гортанные турки кричат "биллих-билих", незадорого предлагая  с лотков фрукты и овощи (но, главным образом, фрукты). Там - карикатурно-медлительно рассуждают об улучшении мира; здесь же, скорее, комикс - ведь крикливые турки не для себя кричат, а люд куда пестрей и, пожалуй, больше напоминает большой город - бедней, но разнообразней, быстрей, но в суете того рода, что делает эту пешеходную улицу не очень-то отличимой от любой другой, в любом другом европейском городе: то же разноцветье лиц, та же подслеповатая целеустремленность, и даже магазины, что мигают слева и справа, называются точно также - ведь семейная торговля умирает всюду, мир унифицируется - все, как везде.

Или так вот: идешь-идешь-идешь, обходишь ямы, из которых щерятся трубы, идешь по краю строек, кажущихся долгостроем, идешь вдоль каких-то строений, похожих на гаражи, вдоль прокопченых домов в обветшалой строительной сетке, идешь по пустырю, который может быть заброшенной помойкой, идешь дворами, где нестриженой шевелюрой вьются кусты, а наверху, по эстакаде, грохочет поезд. Идешь - и тоскливо все так, как быть не должно, судя по карте; и как может такое быть? не кулички же черта, а самая городская черта? Идешь-идешь-можешь-идти-бесконечно, здесь все длинно, без гор, без подъемов и спусков, идешь и не видишь конца, но вываливается праздничный дом, два дома, три, целая улица их, нарядных, счастливых.

Пришел? Заходи.

Они могут быть веселы и грубы, они могут быть скучными, серыми. Они не зовут к себе, но не против, если попадаешь к ним. Здесь не скажут "как здорово, что ты явился", здесь могут предложить пива, посплетничать с тобой, как с завсегдатаем, что там натворил обербюргомистр, что понаделали строители аэропорта, что дают в кино на Кант-штрассе и какой пожар был в кафе на Карл-Маркс-аллее - ты свой, потому что здесь; раз ты здесь - значит, свой, а нет тебя - будут другие. Ты дома, если хочешь; ты в гостях - если считаешь нужным: "Сходи тогда во Фридрихштадтпаласт, битте, лучшее шоу на свете, мегагайль, с тебя за пиво фюнф ойро фирциг, но если дашь зекс, плакать не стану, тебе вызвать такси?”. Многие небрежны.  Только у одних - это забывчивость кабинетного ученого, у других - богемная расхристанность, отпетость "лебенскюнстлера", которая пахнет стиральным порошком, она идейная, немного смешная – как дети, ей-богу.  

А тенистые улицы Вильмерсдорфа, как дамы вуалями, прячут особняки, уцелевшие в войну, а в Шарлоттенбурге, который под боком, старину ремонтируют лихорадочно-быстро, напоказ: один доходный дом зарастает строительными лесами, а тот, что рядом, вылупляется, словно пасхальное яйцо - расписной, будто новенький. 

В Кройцберге - шумно и весело. Нечистых штиблет можно не стесняться, рваньем легко кокетничать. В парке негры днем и ночью продают наркоту, по улицам турчанки в платках и шароварах толкают коляски с детьми; рестораны дешевы, разнообразно-хороши – там молодость выпендривается, как может, туалет один на всех, он воняет. "У вас есть вегетарианское меню?" - спрашивает в кафе юноша, дико заросший, технической наружности, в штанах с коленками, в свитере с локтями. Если бы растительной пищи не нашлось здесь, в имитации потрепанного французского бистро, то подали бы через улицу – в эфиопском ресторане, где дальние родственники русского поэта, необычайно на него похожие, раскидывают по грубым столам крупу и траву, пареную и тушеную.

На закатанной в бетон Александрплац, под иглой телебашни, - бомжи и панки, на припудренной Курфюрстендамм - туристы и аккуратные старушки, на вокзале Банхоф Цоо - все подряд, а другой вокзал - центральный, новый, - надумал стать кулисами современного фильма: там, сверху вниз, на прострел, этажами стоят платформы, откуда отходят поезда, и, вроде, дыра бесконечна, она стремится к центру земли.

А как надменны молодые мамаши Пренцлауэр Берг, - дочки-наследницы в практичном и дорогом, с малышами в дорогом и непрактичном. Они понаехали из богатых краев, они самодовольны, самоуверенны, “вельтвервандт”. “Яппи прочь”, - написано на стене одного из свежеотремонтированных домов, а им все равно. Они говорят о том, что курение на улице надо запретить, это вредно, это опасно для жизни, для нашей жизни, для жизни наших детей. А как надменны мужья их, румяные сыновья богатых, успешные дети успешных родителей, у которых здесь – жилье номер два а жилье номер один где-то на западе, там, где работа.  А как чисты улицы их, как отмыты дома, - как одинаковы они в своей спеси – и даже собаки их, благопристойных пород, не суетливы, они не щупают воздух черными носами, а трусят уверенно, не глядя, не спеша. А где-то старомодно-приличный Карлхорст, шорохи и вскрики Тиргартена,  утюги и скороварки Потсдамер-плац, с вываленными языками красных ковров и нервным блеском бесконечных стекол.

По дорожкам, ловко лавируя, носятся велосипедисты. А мосты здесь не любят гнуться, они обычно упрямо-прямы, напоминая, что геометрия, как бы разнообразна она ни была, все же строга, упорядоченна – есть план, надо видеть.

В этих кубиках, в этих разбросанных в беспорядке кварталах, в каждом из них, есть своя центробежная сила: каждый тянет к себе, каждый занят собой, и лишними кажутся те перемычки дорог, те странно сложенные линии электричек и дыры метро - их могло бы и не быть, они зачем-то нужны, но не мне, ни тебе, ни ей, ни ему; мы всегда здесь, здесь у нас все, другого не надо, не будет другого, - утверждают они, разделенные каналами, лесопарками, пустырями.

Не город, а куча предметов для гордости - эти кубики, эти кварталы.

Я  - в Берлине.

Комментировать Всего 2 комментария

То там, то сям - вот так нечаянно складывается цикл "Города". География пока такова: 

Москва,  Санкт-Петербург, Киев, Франкфурт-на-Майне, Венеция, Сан-Франциско, Нью-Йорк, Буэнос-Айрес

Продолжение следует, я думаю. 

Эту реплику поддерживают: Елена Алексеевна Чаплыгина

даже из дыры центрального вокзала пахнет теплой нежностью, вашей нежностью к городу из кубиков. разделяю и благодарю

Эту реплику поддерживают: Константин Кропоткин