Все записи
18:33  /  24.09.14

4160просмотров

СЛУЖИТЬ БЫ РАД - 1

+T -
Поделиться:

 

или 

Красная Армия всех... (недостающее вписать)

 

Мне отмщение и Аз воздам

«По уставу два бойца обязаны за полчаса закопать танк! Значит, так. Ты и вот ты – начали, время пошло!» Трясущийся с перепою жирный палец после недолгих колебаний ткнул в двух прогнивших интеллигентишек. Но ни я, ни мой друг Мишка понятия не имели – для чего было вообще закапывать этот чертов танк? Кому он помешал?

 

По правде говоря, танк мы должны были закапывать лишь воображаемый. Просто нашему полутрезвому майору, имевшему обыкновение с невинным видом тушить сигареты о деревянные ящики со взрывчаткой, – образцовому вояке, почти такому же крепкому и бывалому, как и тупому, – пришла в голову оригинальная идея: приспособить молодняк для уничтожения устаревших запасов противохимического оружия, сиречь ампул с аммиаком. И приказал он рыть яму поглубже прямо между складов, посреди расположения части. Мы с Мишкой честно прокопошились положенные по уставу пятнадцать минут на каменном грунте, лишь слегка подпортив рельеф местности. Размеров танка мы себе ясно не представляли, но и так было ясно, что зарыть в нашей яме можно было разве что игрушечный. Брезгливо осмотрев дело рук наших, майор кликнул всех остальных, издевательски посмеивающихся в сторонке. И вот, все дружно взялись и довели размеры ямы до небольшой братской могилы. Наш неутомимый затейник-надсмотрщик приказал выволакивать ящики. В них находились картонные коробки, где аккуратными рядками были уложены ампулы с якобы спасительной при химическом нападении влагой, срок хранения которой истек еще до нашего рождения.

Следующее распоряжение затуманенного алкогольными парами майора возбуждало нехорошее подозрение, что он видит мир перевернутым. Одному из нас (а это был снова я) было велено спуститься в яму и распаковывать картонки, сбрасываемые всеми остальными. Только минут через пять майор сообразил, что я, погребенный под коробками, вот-вот скроюсь из вида, и сделал над собой усилие: перевернул диспозицию и придал миру более привычное положение. Теперь один я сверху кидал, а остальные распаковывали. Яма быстро наполнялась, вскоре все перебрались наверх и продолжали швырять ампулы оттуда. Ампулы почему-то и не думали разбиваться – вероятно, стекло было противотанковым. Чем быстрее наполнялась яма, тем большее беспокойство проявлял майор, ибо ящиков все не убывало. Он забегал, заглядывая в яму то с одной стороны, то с другой, пытаясь как-то оценить ее размеры. Но и так было ясно, что в его расчеты вкралась роковая ошибка. И вдруг этого великого стратега осенило. Он заорал: «Коли их! Коли!» Сначала мы подумали, что он поднимает нас в штыковую атаку, но потом мы разобрались, что к чему. А приказы, как было известно даже нам, не обсуждают. И мы, сев на корточки, начали их колоть. И кололи их, кололи об угол ямы, эти нескончаемые аммиачные ампулы... Воняло сильно, но мерзко, и скоро по затуманенности парами мы превзошли нашего командира.

И все-таки время долгожданного обеда приближалось. Тогда пустые ящики приказано было свалить в кучу и подпалить. Как тут было не воспользоваться отвлеченным состоянием духа майора, с трудом фокусирующего свои окуляры на одной точке? Вот он, наш шанс отмстить мучителю! Мы поняли друг друга без слов. В костер мы со всех сторон подсунули еще нераспечатанные коробки и, втайне ликуя, удалились на то, что называлось обедом. 

...Возвращались мы не спеша. Издалека доносились свистящие разрывы, радовавшие ухо. Правда, было немного не по себе – представлялся окровавленный майор, ползущий к нам из последних сил, протягивающий свои дрожащие руки и проклинающий нас… Однако он, хранимый благосклонной к пьяным судьбой, безразлично стоял среди пролетающих осколков, покачиваясь и бормоча с блаженной улыбкой: «Нехорошо, ребята! ох, не-хо-ро-шо!..»

 

Праздник горемык

 Армия – концентрация абсурда не только советской системы, но и жизни как таковой. Здесь страшно и весело одновременно. Здесь приобретаешь опасную свободу от всякой ответственности за свои поступки, и, полностью облегчившись, как невесомое перышко на ветру, становишься всегда готов ко всему самому ужасному. Это и веселит –  до судорог… Зато потом, когда все уже позади, остаются замечательные воспоминания! Можно ли будет то же самое потом сказать и о всей своей жизни?..

…Абсолютно непрактичный, но неистребимого оптимизма и обезоруживающего обаяния, мой отец и тут выручил меня, а заодно и моего друга. По возрасту старше «дедов», по статусу презренные «духи», мы с ним числились кандидатами в мастера спорта по акробатике. Хорошо, что не по художественной гимнастике! Недоуменно  оглядывая, начиная с ног и застревая где-то в районе живота: «Акробаты? по директиве Генштаба?» – нас явно принимали за каких-то агентов секретной службы. Немного утешало то, что одному из наших (такому же, как и мы, пианисту-акробату) поначалу вообще ни на одном складе не нашлось шинели подходящей грушевидной формы. И ничего, как-то служил.

Желание было скромное и только одно: по возможности тихо и незаметно отдать свой воинский долг где-нибудь поближе к Москве, в качестве аккомпаниатора какого-нибудь армейского спортклуба. Но этой синекуры еще нужно было дождаться, а пока что нас отправили в Тверь, где мы перекололи все ампулы, переложили с одного места на другое все ящики со снарядами, покрасили детский сад сыну капитана, перевезли холодильник жене майора, покрыли к приезду полковника зеленым дерном с берега реки вытоптанные газоны и выпустили по девять пуль в направлении мишени из автоматов со сбитыми мушками…

А еще наша команда из десяти человек (все остальные, кроме нас с Мишей, были настоящими спортсменами) постоянно дежурила по столовой – чистя, моя, помогая готовить поварам и накрывая на две тысячи человек. Работали до трех ночи, а в семь уже вламывалась на завтрак солдатня – поэтому ночевали на узеньких лавках прямо в зале. Мишка специализировался по большей части по варочному цеху, чистил котлы (интересно, в сапогах он туда залезал или без?), и когда повара не могли его дозваться, они надрывали глотку всегда одним и тем же исступленным выкриком: «Варочный, сссука бля на хуй!!!», ставшим как бы традиционным приветствием. Он часто засыпал в сушилке на трубах, по которым ровно в пять пускали пар. Проспав время подъема, он как-то раз проснулся еле-еле – сильно пересушенным… Занятна была и работа подавальщика посуды: казалось, делов-то – взять на живот стопку тяжелых фаянсовых тарелок до подбородка и пройти с ними до окошка. Всего какие-нибудь десять шагов – а вот поди ж ты! Каждый мог стать твоим последним: кафельный пол мойки был покрыт толстым слоем несмываемого жира. Этот комбижир клали нам в перловую кашу. Кто ее съел, мог потом уже ничего не пить: покрытые жиром внутренности все равно не впитывали ни капли влаги. Предназначался он на самом деле свиньям, бывшим тоже на довольствии нашей воинской части. Свиньи доедали за нами. Или мы за ними? В этом я не разобрался… Другим излюбленным «блюдом» была картошка. Выявить съедобную среди груды мороженого гнилья можно было лишь одним способом: надрезав и понюхав. Понюхать или не понюхать – вот в чем был вопрос! Заколдобился, да волосы дыбом встали – значит, не повезло ни тебе, ни картошке. От применения специальной машины для ее чистки пришлось отказаться сразу: на выходе оставались лишь маленькие игральные кубики. Вручную получалось намного лучше, если только удавалось определить, какая сторона ножа задумывалась в качестве режущей. Недостаток картошки с лихвой компенсировался водой. Полученная в результате таких мучений субстанция именовалась пюре, будучи на самом деле абсолютно несъедобной жижей.

Зато и у нас, горемык, был свой Праздник. Повара, за два года службы приращивающие к животу по паре десятков килограмм, после ужина жарили для себя уворованные куриные ляжки. Их останки, выскребаемые нами и вымакиваемые хлебом с огромного противня поздно ночью по окончании работ – манна небесная, вкуснее которой уж точно ничего в  жизни не будет...   

 

Черпаки

 Когда мы, призывники, приехали в Калинин, всех нас свалили в три палатки, рассчитанные на 60 человек. По всему периметру был сколочен деревянный помост, на котором лежали матрацы. Однако призывников – которые еще даже «духами» не стали, а были только «запахами» – было намного больше. На тех, кто в нерешительности топтался посередине, прапор орал, чтобы ложились поверх, тогда остальные подвинутся. Удивительным образом, места хватило на всех, когда улеглись на бок. То ли расчет был настолько точен, то ли в армии отлично знают: способность человека к сжатию беспредельна… От неподвижности тело затекало и мерзло в этой летней палатке, спать было практически невозможно, и все травили анекдоты. От хохота то одна, то другая палатка начинали сотрясаться, а часовые маялись снаружи и прислушивались. 

В первые дни, пока призывников распределяли, кого куда, нас посылали на те или иные работы. Но солдатской смекалки нам было уже тогда не занимать, и я быстро научился сачковать и «прикидываться шлангом»: просто уходил с другом в неизвестном направлении, в дальний конец огромного расположения дивизии, где нас никто не знал, и где-то там весь день прятался.

А ведь многих оттуда отправляли прямиком в Афганистан. Помню, познакомился с симпатичным пареньком, который все надеялся, что порок сердца – болезнь, от которой он после чрезмерной нагрузки мог мгновенно умереть – спасет его хотя бы от отправки в зону боев, если уж от призыва не спас. Напрасно! Его отправили. Жив ли он еще?

Да, нам повезло, нам очень повезло.  

К тому же, нашу дружную спортивную команду приписали к роте, в которой никого, кроме нас, не оказалось: все были на учениях. Нас заставляли постоянно дежурить по столовой, выматывали разными бессмысленными работами, нас материли и учили жизни, но, в общем-то, всерьез никто не издевался. До присяги мы пользовались кое-какими поблажками. Помню, как к одному из наших – к каратисту – приехал его тренер, сам Тадеуш Касьянов, и нас всех выпустили с ним на прогулку. Он много чего рассказывал, но главным образом – о подготовке спецназа для Афгана. Из этого разговора я усвоил одно: спецназ – бездумная машина смерти, потому что практически неуязвимым делает полное отключение мозга и научиться реагировать автоматически, быстрее мысли.  

Но потом все вернулись в роту со сборов, и сразу стало неуютно. Среди вернувшихся выделялась группа «черпаков» под предводительством двух субъектов: молоденького белокурого спортивного красавца с голубыми глазами, истинного арийца –  и худого, даже какого-то слегка скрюченного Жоры, с «лицом кавказской национальности» и типично уголовными замашками. Именно он «позволил» мне убежать в самоволку за могарыч – бутыль водки – когда ко мне приехала моя тогдашняя жена. Пролезть в замаскированную дырку в заборе, оврагом под прикрытием кустов добежать до дороги, сесть в машину, пойманную женой, переодеться там в гражданское и дунуть на квартиру каких-то знакомых…  

 Мы с Мишей сразу же стали объектом пристального внимания фашиствующего молодняка. Уже одно то, что мы были «старичьем», выделяло нас из массы, а тут еще евреями и «интеллигенция», которая в армии была столь же уместна, как матерный анекдот в Институте благородных девиц. Особенно доставалось моему другу – принципиальному и бескомпромиссному спорщику. До рукоприкладства не доходило, но это время близилось. А «Центр» все не отзывал нас в столицу…

 

Про колобка

Как-то так вышло, что мою воинскую повинность (хотя я за собой никакой вины не чувствовал) я отбывал в одном месте, тогда как воинский долг отдал где-то совсем в другом. Даже намеренно стараясь запутать следы, вряд ли можно было бы выдумать «легенду» изощреннее. В воинском билете значилось, что после присяги я весь срок отмотал в артиллерийской части где-то под Коломной, но я точно помню, что туда даже не заглядывал. А был я посажен на поезд Тверь-Москва и отправлен в столичную Спортроту.

Это был перевалочный пункт, куда каждый месяц нужно было являться за дальнейшей командировкой. Секундное дело растягивалось на дни: то бумага не была вовремя готова, то гнида писарь, вдоволь не покуражившись, не желал нести ее на подпись. Здесь я впервые увидал лицо советского спорта – разбитое в кровь и со свихнутой челюстью от бесчисленных разборок. Особенно зрелищными были табуреточные побоища в проходах между двухъярусными железными койками, да и ночные коридорные мордобои каратистов с боксерами были не лишены спортивного интереса. Задерживаться здесь и выбирать чью-то сторону, однако, не хотелось. А в шесть, темным морозным утром после бессонной ночи, когда над ухом шарахало «ррротаподъеммм!» и я с омерзением  выволакивал на плац свою полубесчувственную бренную оболочку – в мозгу у меня вяло плескалась лишь одна мысль:  врешь, не возьмешь!..

         Когда, наконец, выдавали долгожданную командировку, я отбывал в роту ЦСК, что у Аэровокзала. Тут вообще никто не знал, когда я должен появиться, так что я мог и не прибывать вовсе. Но для приличия я пару раз все же прибыл. А потом отыскалась лазейка. Моя безудержная (в определенных рамках) жажда свободы и необоримое желание, как-нибудь исхитрившись, хоть ненадолго стать предателем Родины (и, наконец, выспаться), попала в резонанс с мечтой не только жено-, но и чадолюбивого капитана роты – мечтой об импортной колясочке для своего бэби. Она (мечта, а не колясочка) делала офицера доблестной советской Армии непростительно уязвимым. Мой отец и тут выручил: словно заправский фокусник добыл коляску в магазине, где их отродясь не бывало, и одним махом осуществил обе – мою и капитанову – мечты. Теперь мое командировочное удостоверение оставалось при мне, а его бледная и не имеющая никакой юридической силы фотокопия (которую, якобы «по распоряжению сверху», я сам нагло переснимал в Управлении) запиралась ежемесячно в сейф писарем, а я – я был свободен!

         Я скучал за роялем, сидя в тренировочном костюме, и даже иногда сочинял какую-то музыку среди ругани надрывающих глотку тренеров, среди кувыркающихся в вихрях магнезии на разных пыточных приспособлениях подростков – бывшей и будущей  гордости страны, а в раздевалке гигантского гимнастического зала пылилась моя военная форма, заброшенная как нелюбимая, хоть и законная, жена. Я бы мог облачиться в нее и в любой момент выйти в город – ведь мое удостоверение оставалось при мне. Но я предпочитал полностью сменить личину, и этакой Василисой Прекрасной, скинувшей постылую жабью шкурку, выползти на свет божий во всем цивильном. Я мог прогуляться по парку. Я мог выйти за его решетку и совершить налет на финскую столовую Аэровокзала. Я мог насладиться там изысканным мороженым, хачапури и не менее экзотической тогда пиццей. Я мог отправиться  вечером домой! И вся эта гигантская армейская машина с генштабом, вся эта королевская конница с ратью никак не могли меня, шалтающегося и болтающегося, поставить в строй и отмаршировать в ногу, беспрерывно матеря в душу.  

 

(продолжение в следующем номере)

Комментировать Всего 7 комментариев

Много жизней тому...

Владимир, я читал ранее эти Ваши воспоминания, Вы где-то тут, на Снобе, уже приводили ссылку на этот текст. И я обратил своё внимание (но не стал комментировать), что Вы уже тогда, в этой незабываемой юности, вместе с Михаилом, были весьма изворотливы, изобретательны и, можно сказать, не очень порядочны по отношению к своим сослуживцам, не говоря уж про командиров. И про Законы СССР Вами, с папой Вашим нарушенные, тоже промолчу. Вы ведь всё равно в ответ скажете, что те Законы были плохие и их нарушать было почетно. А сослуживцам, если им с родителями не повезло, так всем и надо!

А теперь и Вы, и Михаил тоже, все в белом, убеждённые в непогрешимости своей правоты, убеждаете нас в необходимости обязательно соблюдать законы. Только не просите меня приводить цитаты из Ваших сообщений на эту тему, я архивы на Вас не веду. 

Получается, и Вы с юности на Законы плевали, и ненавистный Путинский режим пользуется законами как ему удобно, и Обаме тоже "если нельзя, но очень хочется, то можно"!

И все эти люди "не разрешают нам ковыряться пальцем в носу"....

О как повернули! Сильно. Вы еще это Бравому солдату Швейку бы написали. 

Так вот, уважаемый. Если так хотите - несколько пунктов наугад:

 В СА забирали даже людей с высшим образованием, которые могли бы иным способом принести пользу государству. И забирали музыкантов, главный инструмент которых - их руки. И многие там этих рук лишились.

 В СА все было преступно. С самого начала. Отлично помню, как мы расписались за 2 комплекта одежды, а получили 1. Мы получали пищу, которую невозможно было есть, а офицеры жировали на краденом.  

Некоторые музыканты-очкарики, как и тот, посланный с пороком сердца на преступную  войну в Афгане, служили там, необученные, пушечным мясом. 

За 3 месяца службы молодого бойца мы 3 разы были на утренней зарядке и 1 раз брали в руки оружие. Все остальное время офицеры нас использовали как рабочую силу, при чем в основном в корыстных целях.

Еще хотите?

Когда мы говорим о соблюдении законов, мы имеем в виду прежде всего судебную систему и систему выборов власти. Все остальное может изменяться только постепенно. А сопротивляться преступному государству, так же как преступным приказам - долг каждого гражданина.

А как, по-вашему, человек имеет право не служить в армии, или он  раб своего государства? Было ведь не военное положение, как в Израиле. Единственная война, которую тогда вели, была захватнической и позорной. Для вас государство, топчущее свой народ и пускающее миллионы в расход   все-таки ценнее отдельного человека? Для меня - нет. Государство - это нанятый аппарат управления, и больше ничего. Когда так и будет -  поговорим.  

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Инна Пополитова

Вячеслав, простите, но вы болван. Мы отпахали армию рядовыми будучи оба уже музыкантами высшего уровня, сделавшие в творчестве для России в наши годы многое, что останется после нас. Армия  тогда была ответлением ГУЛАГа, была и оставалсь насквозь уголовным предприятием. И вы имеете наглость нас упрекать в изворотливости? Мы оба могли как многие, пойти в психушки и получить белый билет после нескольких недель иньекций, но мы предпочли пойти и отслужить свое. Шли бы вы лесом, да подальше.  

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Наталья Белюшина

"Вячеслав, простите, но вы болван"

Это эвфемизм.