Александр Боровский

Привал активистов

  Воистину неисповедимы пути нашего арт-народца. Еще недавно шла задорная борьба за то, чтобы у нас всё было «как у людей» - приличные музеи, центры современного искусства, публичные пространства, линейка галерей, престижные премии, системы грантов, возможность альтернативного образования и альтернативных показов и т.д. «Как у людей» не получилось, однако благодаря деятельности считанных у нас профессионалов система институций всё-таки была создана. Да, чуть не забыл – и рынок кое-какой нарисовался. Словом, получился, конечно, на ладан дышащий, кривоногий и хромой, но, страшно сказать, истеблишмент современного искусства. И – пошло-поехало. Оказалось, что здесь -то и таится самое зло, а добро-то как раз в активизме. Таком, который – сразу, сплеча, или тихой сапой, малыми делами, - этот самый истэблишмент и изведёт. Так что - об активизме.   Его первый пласт – вполне европейский, ученый, университетский. Осознающий, что любому истеблишменту нужна критика. Потому что терпеть истеблишмент без его самоотрицания – неприлично, слишком уж по-нашему, это – не «как у людей». Поэтому я с полным пониманием отношусь к, так сказать, институциональной критике получившихся в результате борьбы за институции установлений. Взять хотя бы сравнительно недавние (№№ 71-72,73-74) номера ХЖ – они этой критике посвящены без остатка. И, скажу прямо, наиболее адекватные реальной ситуации и интеллектуально честные статьи этих выпусков, посвящены ли они системе организации искусства или системе его репрезентации ( что в нашем контексте сближено предельно), привлекают и ответственностью социальной. Она – не в банальном понимании авторами своей встроенности в процесс (А как иначе: почти все – братья во Гранте, ибо университетские позиции так же в конечном итоге существуют его милостью. А на чем держится система подкормки многотысячных внесистемных художников, кочующих по городам и весям?). Она – в некой неагрессивности и терпимости. В основном – люди левые (хотя как сказать – наряду с неомарксистским проскальзывает в антиинстуциональном дискурсе и нечто конфунцианское – борьба художника «с собственными материальными запросами» - К.Медведев), эти критики истеблишмента не призывают взрывать достигнутое. Более того, есть у них, похоже, и понимание объективной ценности созданной в Европе системы современного искусства в её связях с социальным государством, так и не построенном у нас. Словом, к зачистке поля contemporary они не зовут, скандалы не провоцируют, более того, критикуют «фантазмы о заговорах, внешних манипуляциях, заказчиках» (А.Бибков), не принимают «политику заговоров, интриг и полувоенных стратегий» (А.Пензин). Фуко – Марксу не помеха, и они, похоже, понимают, что критике институций в обществе контроля уделено свое место в дифференциальном администрировании разного рода неравенств, а это дело, в общем, гуманное. Есть в этом дискурсе ещё один симпатичный момент. Похоже, теоретики ( они же часто практики) этого рода активизма понимают наличие некого люфта между безусловной значимостью для культуры теоретических аспектов своего поиска альтернативы существующей системе вещей, и некоторой, как бы это сказать корректнее, ограниченности своих чисто творческих возможностей – личностно-тактических, и обще-стратегических. Объективный крах жизнестроительных амбиций авангарда (а большинство альтернативщиков по прежнему заворожено оглядываются на авангардный проект) их чему-то научил. Нет того замаха, задора. Поэтому активизм этого рода обращен большей частью на себя: вопросы самоуправления малых групп, саморазвитие ( вплоть до безусловно привлекательной формы эстетической обломовщины – концептуального неучастия и невысказывания), выстраивание линий солидарности и дискурсивных интернет - микросообществ. Интервенция в реальную социальную сферу – но на уроне малых дел, почти муниципальной хозяйственной активности. Уклонение от конвенционально принятой системы репрезентации – не за счёт её подрыва, а путем поиска собственных «укрытий» - щелей и инкубаторов «по росту». Солидный интеллектуальный ресурс в какой-то степени компенсирует недостаток чисто творческого масштаба и порой даже заменяет рыночные механизмы, выводя «уклонистов» на пик всё той же критикуемой репрезентации (вплоть до Документы и некоторых музеев). Зоной уязвимости остаётся тотальная вторичность: бесконечное обращение к авангарду, к 1968 году, к Флюксусу и пр. Впрочем, этот момент постоянно подвергается рефлексии. В этом плане опубликованный в «ХЖ» стейтмент Н.Олейникова «Творческое общежитие принципиально нового типа» - удивительный симбиоз устройства фаланстера, снов Веры Павловны, неписанных правил общежития мастерской мастеров аналитического искусства и распорядка дня Дома творчества советских художников – может рассматриваться в самопародийном ключе. Таков, в самом общем плане, первый пласт критики истеблишмента contemporary – цивилизованный и даже небесполезный в теоретическом плане, и вполне безобидный в плане практическом, ибо сознательно покидает поле искусства. В сущности, не так важно – покидает в целях поиска новых коллективных способов репрезентаций и альтернативного существования в социуме. Или дробится на индивидуальные стратегии неучастия, в сущности – дезертирства ради того, чтобы уберечь от столкновения с реальностью искусства выношенные в теоретических муках частные представления о нем..   Второй пласт антиинституционного активизма связан с акционизмом. С его современным состоянием. Вообще-то взаимоотношения между активизмом и акционизмом заслуживают особого разговора. Московский акционизм 1980 -х вполне мог существовать без элементов социального активизма, вплоть до сомнабулического самопогружения в интровертно-художественное, а мог и использовать в качестве инструмента приемы активизма. В малоизученном ленинградском акционизме строго поддерживался баланс между художественным и политическим составляющими мессаджа: так, акция И.Захарова-Росса «Загон»( 1977) была отлично просчитана в художественном плане : были задействованы пластический и символический ресурсы, обозначена апелляция к традиции русского космизма. Вместе с тем был артикулирован и политический мессадж, и выверена референтная группа, на которую он был рассчитан ( акция была посвящена эмиграции, и была осуществлена силами будущих эмигрантов и отказников для аудитории сочувствующих). Думаю, сегодня – хотя бы в работе группы «Война» - подобный баланс серьёзно нарушен в сторону окрашенного местным колоритом активизма (собственно акционистская, «инструментальная» составляющая достаточно традиционна – ничего нового в сравнении с западной арт-практикой 1950-60х не привносится). Участники группы, молодые люди, как правило, с философским образованием, избывают комплексы «ботаников» крайней брутальностью своих выступлений. «Война» декларирует тотальную борьбу с репрессивностью наших общественно-политических установлений на всех уровнях: от языкового до институционального. И, конечно, contemporary art принадлежит к числу самых лакомых целей. Мне импонирует остроумие некоторых выходок ( думаю, это старое русское слово в данном контексте семантически точнее термина акция) «Войны». Остановлюсь, однако, на тревожащих моментах. Для искомой анархистской отвязанности у «Войны» слишком рафинированно-культурная родословная. Не буду углубляться до археологических пластов типа дадаизма, или касаться теоретической базы (думаю, без слотердайковской апологии кинизма не обошлось), отмечу ближних родственников – Бреннера, например, или Дебила, бодрого героя ленинградских «новых художников» и некрореалистов. Дебил служил как бы инструментом преодоления правил хорошего тона в статусном искусстве. Бренер собственным телом прошибал поведенческие стереотипы «правильного художника». Однако инструментальность существования дикаря ( или, по Дидро, Кандида или Простодушного) - такова была ролевая функция Бреннера, или Дебила, от руки которого ( в буквальном смысле) поставлялась арт-продукция «диких», предполагала наличие некой самостоятельной художнической воли. У «Войны», как мне представляется, собственно художественной воли и целеполагания не наблюдается, зато есть брызжущая через край витальность. Эта витальность осуществляется только в телесном, близком контакте с некой системой (политикой, языком, нравами и пр.), без этого контакта она иссыхает. Причем контакт происходит не на уровне проектном, идейном ( не та система – предлагаем другую, не тот язык, нравы, институции и пр.), а именно телесно – утробном: отходы системы, её отправления, её отклонения. Собственно, группа питается «идиотизмом русской жизни». Будь исходный идиотизм слабее, речевое или практическое поведение Системы разумнее – «Война» была бы обезоружена и её активность сводилась бы к стебу как таковому. «Война» осуществляет себя только в прямом контакте, она берёт у противника ( он же - партнер) язык – и доводит его до абсурда и обсценности, поведенческие нормы – и выворачивает их наизнанку. Все это напоминает тактику Коровьева, который мгновенно перенимает речевые и поведенческие стереотипы оппонентов и тут же использует их как инструмент подавления и шантажа. Его маскарадность (жакейский картузик, клетчатый кургузый пиджачок) маскирует полость, незаполненность, но, как только доходит до дела, внутренним содержанием становится агрессивность. Впрочем, Коровьев выполняет чужую волю. Пожалуй, только один раз мы встречаемся с эксцессом исполнителей (Коровьева и Фагота) – когда они громят торгсин в своё удовольствие. Трудно подозревать в действиях группы «Война» чужую волю. Но что же ею движет? Декларация декларацией, однако серьёзная борьба с системой подразумевает её разрушение или улучшение, но «Война» кормится продуктами и отходами жизнедеятельности институций, так что её тактика – наезд и мгновенный отход с трофеями пиара. А стратегия? Думаю, её нет вовсе, группу влечёт эксцесс как таковой: создание аффективных речевых и поведенческих ситуаций, - сродни разрушительному «антиторгсиновому» всплеску Коровьева и Фагота (Продолжу сравнение, - и жестокость в активизме группы детская или коровьевская: как булгаковскому персонажу не жалко доверчивых, пусть и испорченных москвичей, так и активисты «Войны» вполне могут разжечь реальный костер в выставочном помещении, не беря в расчет окружающих. Похоже, и понятие целесообразность не входит в их лексикон. Характерен опубликованный диалог между правозащитником и активистом «Войны» на судебном заседании в Таганском суде по поводу выставки «Запретное искусство» : первый сетует на то, что «Война» испортила дело, только спровоцировала отрицательное отношение к подсудимым. Активист его не понимает – речь-то идет не о правосудии и вообще не о праве, и не о помощи фигурантам дела. Речь идет об активизме par exelence, о торжестве эксцесса. В нашем контексте понятно одно: «Война» реально не посягает на существующие институции, не стремится их разрушить или улучшить. Что немудрено: «Война» ими кормится. И задиристость и провокационность, зачастую становящиеся самоцелью, дела не меняют: они аффектационны и ситуативны. В арт-практику группы заложена внутренняя противоречивость: готовность потерять частицу «арт» и эволюционировать в сторону маргинального политического бихевиоризма. Уязвимость телеологии и практики «Войны», похоже, осознается её идеологами – отсюда постоянное наращивание архива самокомментариев как жест оправдания и привнесения смыслов.  Думаю, и этот пласт активизма, при всех своих внутренних проблемах, остается в пространстве искусства, хотя некие внутренние центробежные силы и стараются вытолкнуть его вовне, «за ковер». Более того, истеблишмент contemporary испытывает определенную потребность в подобных «наездах». Она может показаться противоестественной, перверсивной. На самом деле эта потребность физиологически оправдана: на то и щука…  Реально с таким трудом, хотя бы предварительно, с просчетами, наскоро, но всё-таки институционально возделанному полю contemporary угрожает активизм другого рода. Он исходит не из академической среды, чаще всего использующей contemporary в качестве иллюстраций для собственных интеллектуальных конструктов. И не со стороны начинающих, по-молодости и безвестности справедливо не уверенных, дадут ли им «подышать возле теплого тела искусства». И не от тех, кто хочет мирно уйти под сень струй новых способов репрезентаций, не так повязанных с мировым капиталом. Этот активизм самый что ни на есть внутренний, исходящий от коренных насельников территории современного искусства, много сделавших, объективно говоря, для её межевания и топосъёмки. Этот активизм обращен не вовне, « в жизнь» (здесь дело ограничивается ритуальными призывами занимать активную, она же – критическая, - жизненную позицию), а сугубо вовнутрь, на поле современного искусства. Я бы назвал его рейдерским.   Вообще говоря, почему он появился, тем более его трансляторами, как уже говорилось, стали люди для истеблишмента современного искусства не чужие, не внешние? Стоило ли столько сил уделять установлению истеблишмента, чтобы теперь его выкорчевывать? Но стратегически вопрос, как я полагаю, стоял не о выкорчевывании. Это уже на практике, как это бывает, дело сводится к этому. Исходным, я думаю, было острое недовольство тем положением дел, какое объективно сложились на, прямо говоря, невеликом пространстве нашего contemporary.   Короче говоря, в основе была неудовлетворенность властными отношениями.  Нет, я не имею в виду банальное желание порулить по-своему. Я имею в виду власть идей (другое дело, что она не проявляется безлично, она всегда имеет и персоналистскую, иногда компенсаторную, составляющую). Именно эта власть идей и тенденций движет описанным выше типом активизма. Требует апроприации существующих contemporary институций, их перезагрузки. Повторюсь – не только амбициозности или там алчности ради. Просто эта власть единственно знает, как надо. Власть левого дискурса.  Собственно, этот дискурс существует в нашем contemporary десятки лет. В тихом кружковском плане под знаком изучения идей М.Лившица. В журнальном виде – как одна из главных редакционных линий ХЖ, нашего – кстати, вполне отрефлексированного и уместного ответа журналу «October». Не говорю уже о формате малотиражных изданий лево-радикального толка. И история выходов в реальное социальное пространство, пусть разовых и не очень замеченных этим пространством в условиях начала действительно событийных девяностых, у него есть. Словом, если дискурс зажигают, это кому-то нужно. И уж никому не нужно спорить о том, что левая составляющая соntemporary жизненно необходима. Составляющая. Но не детерминирующая. И уж совсем – выступающая в роли терминатора.А именно такова ситуация последних двух лет. Левый дискурс чрезвычайно оживился и бросился в борьбу за властные полномочия. И даже отчасти преуспел. С чего бы это? Не буду здесь подробно касаться западной ситуации ( подробнее я писал об этом – см.: Между гламурным фестивалем и социальным пособием. Opеnspace. Ru.26.08.2008). Скажу только, что в силу объективных политических и социальных причин на всех этажах транснационального арт-истеблишмента обозначился левый вектор. Система тут же нашла способ функционально канализировать соответствующие настроения, апроприировав одни тенденции, а для других, совсем уж неудобоваримых, обустроив альтернативные пространства бытования и репрезентации. Некоторые из «наших» имен были востребованы именно в силу этой ситуации – как материал вполне достойный и – достаточно иллюстративный. Но этот западный импульс не был определяющим. Так сложилось, что наш левый фронт (все сказанное, естественно, имеет отношение к искусству) наконец-то получил серьёзный медийный ресурс – o.s. И темпераментного бойца на острие атаки – Е.Деготь. Я считаю её одной из самых заметных фигур на нашей арт-сцене. Как автор она мне безусловно интересна – и в том, что кажется справедливым, и в том, с чем я не согласен. O.s. ( я имею в виду арт-редакцию) быстро стал лидером в подаче ( пусть и избирательной) информации о текущих событиях в искусстве, он занял ведущие позиции и в плане привлечения аудитории. Во многом – потому, что первым в столь серьёзном коммуникативном формате в полемике об искусстве сделал ставку на провокативность и даже - скандальность. Всё это – и даже налет желтизны – действительно, оживило интерес к художественному процессу. Так что, если иметь в виду коммуникативно-коммерческий план – победителей не судят. Но судить о последствиях той версии наступления левого фронта, который проявился в «сетевой войне», я, как мне представляется, вправе.  Потому что речь идёт не о скандале как таковом – инструменте привлечения аудитории, как это может показаться.Речь, думаю, идет о рейдерском активизме, о захвате и подчинении ( хотя бы символическом) почты, телеграфа и пр. – музеев, арт-центров, премий и пр. Они работают неправильно. На государство и (или) крупную буржуазию. Есть люди, которые знают, как надо всё исправить. Плох тот левый дискурс, который довольствуется теоретическим, частно - кружковым или маргинально-анархическим бытием. Борьба за власть – вот что необходимо. Для перехода описанного выше вида активизма на новую стадию нужно определенное терминологическое обеспечение. Любопытно наблюдать, как возрождается, казалось бы, навсегда скомпрометированная ( по крайней мере, применительно к искусству) терминология - мелкобуржуазная интерпретация, товарная стоимость, обслуживание мирового капитала и т.д.   Этот «новый экономизм» неизбежно ведёт к болезненному интересу к финансовой составляющей: кто проплатил, какая галерея за чем стоит, какой художник более коммерческий и т.д. Сосредоточенность на этой стороне вопроса (довольно архаичная в условиях рынка) рождает не только своего рода классовую вражду к коммерчески успешным художникам ( линейка которых может быть как угодно длинной и произвольной), но и мистическую веру во всесильность «сытных галерей», способных проталкивать своих на любые премии и в любые венеции ( особенно комично это выглядит в кризисное время, когда речь идёт не о триумфах, а о том, чтобы удержаться на плаву). Надо сказать, это твердокаменно марксистское видение артпроизводства не знает ревизионистских заскоков вроде бодрийяровского ерничанья. Какой там конец классического ( «марксистского») периода капитала и стоимости с их системой всеобщего эквивалента! Это времена нынче не те, а законы остаются! «Да, все плохо, везде. Современное искусство создавалось во время Первой мировой войны <…> как своего рода интернациональный монашеский орден особых людей, которым не нужно то, что нужно большинству» (Е.Деготь).  «Компартия как своего рода орден меченосцев…», - это уже Сталин… Дело не в языке, хотя речевые ситуации совпадают не случайно, дело в неизбежности партийности, то есть деления на своих и чужих, которым несть числа… Свои, в общем-то ситуационные, неверные, лучше вербуются по принципу «против кого дружить»... Значит, неизбежен поиск врага, разогрев полемики до градуса прокурорской речи.    В прошлом году идеальным случаем оказалось присуждение премии Кандинского, где с точки зрения экономизма и классовой логики всё лежало на поверхности: крупный капитал в качестве учредителя, буржуйская галерея в качестве «толкача» ( как иначе – надо ведь по-ленински прежде всего искать – кому это выгодно, и если даже практически проталкивать ничего не возможно, то умысел-то должен был быть!), жюри, почти сплошь состоящее из беспартийных спецов и потому просто обязанное обслуживать интересы капитала… Да ещё номинант – чужой, с какими-то своими экзотичными представлениями о светлом будущем! Вспоминаю об этом только потому, что недавно вся ситуация оттаяла, как звуки прошлогоднего сражения во время морского путешествия Пантагрюэля и Панурга. Повод для возобновления кампании – якобы имевшие место призывы данного художника идти в день народного единства маршем народного гнева супротив конкретно поименованных практиков и теоретиков дегенеративного искусства. И не важно, что ни к каким маршам и народным расправам Беляев-Гинтовт не призывал, что коллеги повелись на банальную провокацию. Наплевать, что внушающий ужас манифест евразийца почти дословно повторяет многократно опубликованные почти десять лет назад и до сих пор доступные любому читателю стейтменты Новой Академии Т.П.Новикова. Враг наконец-то проявил себя! Ату! : «утрамбовать гордого евразийца бюрократическими процедурами» ( А. Ерофеев), « ничтожный и суетливый художник, позорный феномен нашей современности» (Е.Деготь) и т.д. Я не сторож Беляеву сему. Хотя признаю за ним, прямо скажем, затравленным недоброжелателями, право на самую нервную реакцию. Речь идёт не о конкретном случае - о серьёзном падении этических и даже гигиенических установлений в нашей профессиональной жизни. О готовности к раздаче самых тяжелых политических обвинений (фашизм – расхожее слово в нашей текущей критике). Об азарте, с которыми серьёзные люди присоединяются к гону (Один М.Гельман сохранил снижающую интонацию, явив улыбку Чеширского кота – вспомнил к месту постмодернистскую амбивалентность любой интенции). Во всем этом (естественно – наследники-то по прямой) есть что-то очень советское ( Даже – раннесоветское, когда политический задор ещё не выдохся, не сошел на нет, пожрав самых задорных). Назначенный чужим – этим все сказано. Пусть вчера еще - свой, обласканный, всюду принятый, повсеместно экспонируемый… Тем азартнее: настоящая дичь – не открытые противники, а бывшие свои, уклонисты, оппозиционеры, создатели платформ и фракций… В общем-то, всё логично. Левый активизм заменяет художественную критику. Не до неё, с таким-то инструментарием: очень средний художник, ничтожный художник и т.д. Скорее, это напоминает замечательную работу Лени Сокова «Определитель носов».   Не преувеличиваю социально-политических последствий нарастания волны активизма описанного выше толка. Почту и телеграф она не захлестнет, музеи и другие институции, похоже, тоже. Думаю, и лимит аудитории, привлеченной сетевой войной, уже выбран. Во всяком случае, в отзывах на самые бойцовские материалы доминирует один и тот же тип реакции - сетевой междусобойчик немолодых мастеров культуры, вяло выясняющих отношения.  Последствий особых нет, а вот осадок остаётся. И в этом осадке – не только судьбы отдельных художников, ставших жертвами «обострения классовой борьбы». Институции сохранятся, а вот сохранится ли сколько-нибудь приличная атмосфера внутрихудожественных отношений, то, что называется внутрицеховой этикой? Сохранится ли культура критики, которая всё чаще сводится к речевым актам окрика и подавления? Наконец, какое видение поля формируется у начинающих? Читаю у А.Парщикова в том же ХЖ: «Раздутый скандал вокруг премии Кандинского, музейный проект галереи «Триумф», небывалая международная популярность группы AEC+F, масштабные выставочные проекты в регионах, площадки «Гараж» и «Красный Октябрь» - все это мелкие симптомы <…> довольно серьёзной проблемы». Всё это, по Парщикову, явления «фашизоидной оптики». Куда податься бедному молодому? Старшие товарищи пугают, а некоторых доверчивых ведь и взаправду мучают кошмары...  Мне кажется, пора всем сбавить тон. Может быть, спасет хоть малая толика самоиронии? Вспомним, что между политическим активизмом с его риторикой и собственно художественным актом существует обязательная система опосредований.    Может, всё-таки вернуться на поле искусства? Хотя бы обратиться к арт-практике раннекабаковского плана ( Помните : «Инна Гавриловна Коробова: - Я ему говорю: если хочешь со мною жить – веди себя прилично, как все люди»). Использовать как форму групповой терапии : перевести классовые и политические инвективы в текстовые инсталляции. А что – даже неплохо: «Андрей: подаю в суд на Гинтовта каждую осень». Или: «Объявление: Екатерина не подает руки всем, кто не определился, по какую он сторону баррикады, по четным числам». Готов участвовать – наверняка у оппонентов найдется текст и для меня. Александр Боровский
1