Все записи
21:21  /  5.12.14

7654просмотра

Смерть – это с другими

+T -
Поделиться:

 

Посвящается всем любимым, кого больше нет с нами.

Преамбула                                       

В формате изучения  природы вещей и явлений меня, как и всякого склонного к анализу человека, прежде всего интересует  человеческая природа — как можно более полное познание её сути. Я давно оставила свойственные максимализму молодости попытки стратегического переустройства мира (в своём понимании оптимизации, разумеется!), и мои притязания относительно масштабов узнавания природы homo sapiens значительно сузились — до формата микрокосмоса, т.е., до масштаба моей собственной, личной вселенной. Заповедь Дельфийского оракула «nosce te ipsum» (познай самого себя) — плод коллективных раздумий семи мудрецов — уже  давно имеет для меня чисто прикладное значение.   

К настоящему своему дню мне посчастливилось прожить яркую, вдохновенную, необычную  жизнь – и, чем дальше и дольше, тем крепче моя уверенность: всё только начинается!.. Однако же  боли, отчаяния и страданий тоже было предостаточно – наверное, как и в жизни любого человека, который не боится брать на себя ответственность за свою же собственную судьбу.   Вследствие всех этих перипетий – и счастливых, и горьких – у меня сложилось твёрдое убеждение, что всякое переустройство, ведущее к эволюции мира (а вне этого  – зачем вообще всё?.. «К чему  дорога, если она не ведет к храму?..»)  следует начинать с себя. И здесь я имею в виду не банальный – бытовой! -  формат этого постулата, как то: не хамить в трамвае, здороваться в лифте, не выбрасывать окурки в окно, придерживать дверь вслед идущему и т.д. – всё это само собой. Я говорю об эволюции в формате самосовершенствования - т.е., познания  всех  составляющих своего потенциала, анализа его и, в конце концов, выяснения алгоритма: как его, этот потенциал, использовать с максимальной эффективностью (в качестве иллюстрации этой мысли можно привести всем известную пирамиду А.Маслоу).  Понятно, что это – не одномоментное действие, пусть даже растянутое во времени, а беспрерывный процесс восхождения по спирали, и в этом процессе каждое «обновление программы» - результат беспрерывного труда над собой на предыдущем витке. Я верю, что дальше, с опытом (сыном известно чего!), результаты такого внутреннего стратегического переустройства непременно «пойдут в народ» - по принципу социальных сетей:  сначала - через ближайшее окружение, затем – через друзей своих друзей и так далее. Случится известный «эффект бабочки» - в  самом своём конструктивном, созидательном смысле, и, к великому счастью, в собственной своей жизни я много раз наблюдала этот феномен...   

Это и есть одно из проявлений  самоактуализации личности:«Чтобы достичь наивысшего удовлетворения, человек должен жить в соответствии со своей природой и полностью использовать заложенный в него потенциал» - А.Маслоу.  Истории*, которые я хочу рассказать (одну – сейчас, а две других – в продолжении) - иллюстрация одной из реперных точек его гуманистической теории личности: пиковых (или вершинных) переживаний – как наиболее ярких страниц жизни стремящегося к самоактуализации человека… Именно такие переживания, по мнению А.Маслоу,  чаще всего оказывают наибольшее влияние на нас самих и наше восприятие бытия, и мне только остается к нему присоединиться…   

*Основано на реальных событиях: часть имен и фамилий по понятным причинам изменена.

http://www.ikonu.ru/images/big/cat721.jpg

 

 

Часть I.  Без названия.  

Полинка  пришла  наниматься ко мне в портные осенью, в последние месяцы уходящего Миллениума… в моё собственное знаковое  время смены эр и эпох - я была глубоко беременна. Я помню, как  принимала её в первый раз, пряча под раскройным столом свой восьмимесячный живот: Полинка - провинциальная девушка, приехавшая в Москву за лучшей долей, - стояла, вытянувшись в струнку, и выдерживала мой пристрастный допрос о своих навыках и умениях. Снизу вверх я смотрела на неё: среднего роста, в плечах – щуплая, узкокостная, с маленькой, постеснявшейся развиться грудью, книзу она крепчала как будто нарочно  - чтобы твёрже стоять на ногах. Черты лица у неё были самые обычные, заурядные – ей бы в разведчицы идти, ни за что из толпы не вычленишь! – и только глаза… Сразу, ещё в тот первый раз, я отметила эту особенную, лучезарную притягательность её бирюзового взгляда, а уже потом, когда случилась вся эта трагедия, и остальные –  кто проработал с ней бок о бок много лет, и те, кто видел всего пару раз в жизни – отмечали эти её «огромные, как блюдца, распахнутые в мир зеленые глаза». А  ведь на самом деле Полинка стеснялась своих маленьких, невзрачных глаз («не глаза, а зенки какие-то!»), коротких ресниц… почти не красилась – чтобы лишний раз не подчёркивать свою некрасивость…  Парадокс - природа поскупилась на разрез глаз для неё, а насчет их глубины щедрость её оказалась бездонной: вот почему в памяти людей глаза Полинки остались огромными...

…В тот первый день Полинка сходу выполнила тест на профпригодность, играючи  изготовив на лоскутке шёлкового крепа карман в рамку – довольно сложный элемент в швейном деле, сразу выдающий руки мастера или подмастерья. И дальше помню - при каких обстоятельствах я впервые номинировала её на позицию главного технолога. К тому времени мой Дом моды уже переехал в Сокольники, в двухэтажный особняк… и я затеяла новую коллекцию – как обычно, на литературную тему. Тогда, по незрелости лет, в моей творческой жизни был эзотерический период, и над эскизами своих моделей я грезила с книжками Р.Баха, околдованная рисунками  Вл. Ерко – на мой взгляд, почти Дюрера в области современной иллюстрации… Однако моя тогдашняя пиарщица – весьма одиозная персона, почти parvenu, дерзко ворвавшаяся на светский небосклон столицы, чутко держала руку на пульсе конъюнктуры культурного рынка. Она-то  и предложила сменить курс: мол, лучше сделать коллекцию по мотивам творчества П.Коэльо («глянь-ка, чо там у него те больше нравится?..»): мол, сам маэстро приезжает в Москву на книжную ярмарку - можно будет всё совместить. Так оно и вышло: показ состоялся на открытой площадке ресторана «Care blank», при стечении всея светской публики Москвы (начиная с замечательного Андрея Бильжо, а в авангарде - аж сам Н.Михалков). Творчество Коэльо мне было не слишком близко, но… раз партия сказала – «Надо!», комсомол ответил…  Коллекция называлась «Волосы Вероники» (якобы по роману «Вероника решает умереть»), и для меня осталось загадкой, почему никто из пишущей братии - или просто   читающей публики! - не усмотрел в пресс-релизе всамделишную аллюзию на одноименный рассказ Ф.С.Фитцджеральда. Ну да Бог с ними всеми!

Одной из ключевых идей при создании коллекции было не только использование натуральных тканей (я это я и так всегда делала), но предполагалось часть из них даже окрашивать вручную: сейчас уже не вспомню, отчего мне захотелось сделать такой трудоёмкий реверанс в сторону аутентичности. На этом мы с Полинкой и скорешились: поздним  вечером, когда все сотрудники уже расходились по домам, оставались в столовой Дома моды - варить в громадных бадьях с краской попавшие под раздачу тряпочки. К тому времени в глазах всей моей команды она уже успела сделаться абсолютным авторитетом – и как профессионал, и как человек исключительной ответственности и порядочности. А вот меня саму (до кома в горле!) подкупала эта её неизбывная готовность обсуждать со мной малейшие подробности процесса создания каждой модели – и не только в части её компетенций (она, как технолог, как раз отвечала за детальную реализацию всех моих придумок), но даже если подробности эти лежали в виртуальной, чисто умозрительной плоскости: «так что хотел сказать художник?..». И, когда я вдохновенно рассказывала ей об эманациях своей души, результатом которых стало появление того или иного нового платья,  то гляделась в её лицо как в зеркало… и мне хотелось думать, что эта её тихая, принимающая улыбка и в самом деле отражает всё лучшее, что есть во мне самой.

«Ты только вдумайся! – уподобляясь Шахерезаде, велеречиво вещала я, когда мы с Полинкой в четыре руки ворожили  тефлоновыми лопатками над котлами с кипящей красной бурдой. - Ах, кошениль!.. – с воодушевлением неофита я откровенно наслаждалась бархатистой фонетикой необычного слова, буквально ощупывая его кончиком языка. – Кошениль – это карминно-красная краска… с оттенком венозной крови. Цвет, доложу я тебе, – волшебный! Эту краску получали, умерщвляя в уксусной кислоте самок мексиканского червеца... и, пока не придумали ей замену, только экспорт серебра приносил Мексике больший доход. Или возьми ты, к примеру,  тирийский пурпур: фиолетовый цвет с драматическим багряным оттенком - его добывали недалеко от древнего города Тир, из средиземноморских моллюсков. Представь себе: древние красильщики – вот прям как мы с тобой щас! – измельчали тела улиток, затем взбалтывали эту животную муку с водой, и полученной взвесью пропитывали заготовленные ткани... ну-ка, переверни  вот этот пласт   - давай быстрей, а то пятна останутся!.. Ну вот, а потом развешивали холсты на воздухе, и под воздействием солнечного света на полотнах начинал проступать нужный цвет: вначале от зелёного к синему, а затем – видишь? – перерождался в этот чудесный красно-фиолетовый колер… И знаешь, что интересно?.. Всю химию этого процесса сопровождал жуткий запах чеснока – как тебе это? С ума сойти!.. А из двенадцати тысяч улиток выходило чуть больше одного грамма вещества – пурпур реально был самым дорогим красителем древности!».

 …Всю жизнь я не перестаю изумляться прихотливости человеческого мышления – непредсказуемости реакций, умозаключений, мотивации… А вот в Полинке, напротив, меня восхищало  природное умение  самого естественного объяснения событий и, как следствие, нахождения простых ответов на сложные вопросы. Я, бывает, такими кривыми путями прихожу к верному решению - и верному ли в итоге?.. То партизанскими  тропами пробираюсь, а то, наоборот, как на танке подъехать могу…  Полинка же была наделена такой врождённой гибкостью ума и, вместе с тем, такой животворящей душевной опрятностью, что создавалось впечатление, будто она  всегда  там была – в месте самого правильного решения!.. И в общении с ней я не  раз позволяла проявиться этой своей потребности латентного инфанта - переложить необходимость собственного выбора на чужие плечи: как, мол, Полинка, скажет, так и будет... И дело это могло касаться чего угодно: отношений с мужчинами – «на время или навсегда?..»; стратегических решений с местоположением будущего шоу-рума… давать интервью такому-то СМИ или нет – всё равно всё переврут; или вопросов – какого цвета платье надеть на вечеринку, и в каком банке открыть личный счет… кстати, степень моего доверия к ней определялась хотя бы тем, что она одна имела доступ к моим счетам и банковской ячейке – даже без моей санкции, и у неё же хранился единственный экземпляр моего завещания – так, на всякий случай… И вот ещё  что: я  никогда не считала её этакой реинкарнацией матери Терезы. Да, она обладала сакральной способностью улаживать конфликты и гасить любые вздоры: так воспитанные хозяева при оплошности гостей (если те вдруг уронили салат на пол) тактично ставят на это место стул или загоняют ошмётки под ковер - даже если потом придётся обращаться в химчистку. Но в отдельных случаях Полинка могла быть бескомпромиссной: и каждый раз, упираясь в её молчаливое осуждение, я точно знала, что  поступаю дурно, и это мучило меня – даже если я продолжала настаивать на своём, потворствуя не укрощенной своей гордыне. Ох, уж эта гордыня – первый из семи смертных, вечный мой искуситель и враг!..

И за всё время только одна обида на Полинку осталась сидеть занозой в моём сердце, и то потому, что это была и не обида вовсе, а вина… опять же – моя!.. Она отказалась прийти ко мне на свадьбу. Хоть гулянье было широкое – можно сказать, на всю Москву, из всего своего коллектива я позвала только пять-шесть человек – ветеранов, остальным же накрыла в Доме моды щедрую поляну. О том, что она ко мне не собирается, я узнала недели за две и пришла в негодование!.. Все её отговорки – мол, это такой уровень… она будет чувствовать себя не в своей тарелке и т.д. – я сочла надуманными, хоть и знала, что мой дружочек отличается крайней застенчивостью и даже  социофобией… но не до такой же степени, ведь со своими же за столом сидеть будет! Причину её отказа я узнала случайно – через третьих лиц, а потом, за три дня до свадьбы, она и сама мне её озвучила – как всегда, мягко, но… твёрдо: у нее не было приличной обуви, и планов покупать выходные туфли – специально для этого случая – тоже. Ни к чему ей в жизни нарядные туфли, а на носу - отпуск, а каждый год в августе Полинка срывалась куда-нибудь по горящей путёвке – очень хотела мир посмотреть. И какого чёрта я не озаботилась тогда этой проблемой?.. Деньги на туфли она бы ни за что не взяла, но я могла бы как-то  выкрутиться: к примеру, премию ей выписать – опять же, к отпуску (с шуткой уговорив потратить ее на туфли - как память о моей свадьбе...).  Но эйфория предсвадебных хлопот взяла надо мной верх, и я не то чтобы отвернулась от этой незадачи, а даже сознательно махнула на нее рукой: «Ну и фиг с тобой, - подумала я, - если какой-то Кипр тебе дороже самого важного события в моей жизни!..».  К тому же, успокаивала я себя, в формате «мир посмотреть» я и так не скупилась для своих людей: каждый раз, выезжая в Великобританию с показами,  брала с собой приличную свиту – не только для обеспечения организационных надобностей, но и общего образования и просто драйва – и Полинка всегда была в первых рядах. И жили мои сотрудники в тех же отелях, что и я – «Ритц» так «Ритц», «Ройял Гарден» так «Ройял…», и кормила их в тех же местах, что ела сама – пусть в этом и был определенный расчёт: желание приобщить их к тому уровню жизни, который был присущ моим звездным  клиентам, и, таким образом, на уровне подсознания привить им понятия о самом высоком вкусе и, как следствие,  самом высоком его исполнении – хотя бы в формате одежды…    

И в заключение: мне кажется, нам всем  (что бы мы там не мнили о себе!)  не хватает в жизни таких людей, как Полинка  – отвечающих словам Л.Н.Толстого: «Каждый человек – алмаз, который может очистить или не очистить себя. В той мере, в которой он очищен, через него светит вечный свет. Стало быть, дело человека не стараться светить, но стараться очищать себя».                             

…Когда мне позвонили с работы в первый раз, мы с дочкой были в кошачьем питомнике: в счастливой суете  упаковывали свою сбывшуюся мечту - котёнка-тойгера. В  тот момент я рассеянно отнеслась к вопросу - не посылала ли я Полинку по своим надобностям, а то, мол, уже шестой час вечера, а её как не было, так и нет: телефон не отвечает, а она четыре дня как переехала в новую квартиру, в Щелково, а там такой район бедовый – мама не горюй: пока от станции до дома дойдёшь (через лесополосу-то!) – семь потов от страха сойдет…

Но вот когда мы с дочкой уселись в машину, и начался лихорадочный обмен звонками, в разы усиленный динамиками системы hands free, беспокойство тёмной водой  начало подниматься в моей душе. Звонила я сама, звонили девочки с работы – звонили бывшей квартирной хозяйке Полинки, соседям, в милицейский участок, в службу поиска пропавших людей, её брату, наконец, чьей квартирой, в итоге, оказалась эта новая Полинкина жилплощадь. И, в отличие от абонентов на другом конце провода («подумаешь, человек один день не вышел на работу, а вы уже в набат бьёте!»), никого из наших не удивляла эта нарастающая тревога: в Полинкином исполнении  такого просто не могло быть – не могло, и всё тут!.. А через час телефон внезапно умолк,  наступил какой-то ватный вакуум… и средь этой тишины, кимвальным звоном раздававшейся у меня в ушах, в висок ударила мысль: всё, что могло случиться, уже случилось, и дело лишь за часом-двумя, чтобы я узнала правду... Было десятое декабря 2010 года, пятница, вечер, мы едва ползли  по Мневникам в сторону Крылатского – в самый час пик, и времени у меня было достаточно, чтобы приготовиться принять этот факт: всё - уже - произошло!.. У самого своего дома я заскочила в супермаркет, купила бутылку текилы и стала ждать.

…Когда через два часа делегированная нашими девочками сотрудница добралась до Щёлково, то даже не смогла подойти к подъезду Полинкиного дома: тот был весь оцеплен – всюду милиция, пожарники, две кареты «Скорой помощи»… местное телевидение, люди… Полинка умерла от отравления бытовым газом – она и ещё одна женщина этажом выше.

…Поздним вечером я позвонила Полинкиному брату в Калугу и Ване Турмалину, своему партнеру по интерьерному бизнесу – с просьбой помочь мне завтра с машиной: я и сама отлично вожу, но отдавала себе отчёт в том, что в таком состоянии мне будет непросто…

На следующий день в десять утра мы встретились на площади Киевского вокзала с братом Полинки – он был с женой. Прежде я никогда его не видела, но в свое время Полинка о нем рассказывала, и по воркующим  модуляциям в её голосе («братишечка мой», «Ромочка-Ромулечка») я представляла себе эдакого рано постаревшего мальчика - с таким же, как у Полинки, застенчивым и беззащитным выражением лица - даром, что он был на десять лет её старше. В жизни Ромочка оказался довольно крупным, кряжистым мужиком с погасшим взором и плоским, будто смазанным лицом  - сейчас я его и не узнала бы. А вот образ его жены – изящной, смуглолицей татарочки с кашмирскими чертами лица и громадными вишнёвыми глазами («Айгуль - красивая, как лунный цветок», - доверительно сообщил мне на поминках пьяненький, разомлевший с мороза Ромочка) врезался мне в память: было в ней что-то притягательное и отталкивающее одновременно… При всей внешней миловидности в ней чудился некий внутренний изъян, в котором мне так и не удалось разобраться - так через чистые, отстоявшиеся воды заброшенного озерца виднеется укрытое толстым слоем ила дно.  

По приезде в Щёлково мы сначала направились в милицейский участок, но там дежурный сообщил, что дело уже передано в прокуратуру (все-таки, два трупа!) - езжайте туда, ваш следователь – такой-то... В субботний день в прокуратуре было малолюдно, но за дверью с нужной нам фамилией стоял гомон  – не ровен час, что-то делили. Усевшись на скреплённые между собой, как в кинотеатре, стулья, мы стали ждать – все как один уставясь на  дверную табличку: «Ст. следователь Корнеев Е.Л.». Примерно через полчаса дверь распахнулась, и прямо на нас вывалилась   разношерстная компания из четырех-пяти человек, кажется, почти все – мужчины, и в арьергарде –  тётка лет шестидесяти с испитым, исплаканным лицом. «Знать бы, кого благодарить,  кому проставиться-то, а?..», - нахлобучивая замызганную ондатровую ушанку, осклабился  старший из мужиков, шаря вокруг себя мутным  взором. «Окстись, стыдоба! – одёрнула его женщина, - всё ж таки, сестра моя родная померла – даром, что квартирка осталась,  а душеньку-то её загубили-и!..». «А-а, все там будем, однако! – гнул своё мужик, – главное, дождались - теперь и мы хоть чуток пожить успеем!». «Вы ко мне? – обратился к нам Корнеев, и в его интонации мне почудилась надежда на отрицательный ответ. – Ну,  что ж… тогда проходите!».

Пепел Клааса стучал в моё сердце, и в кабинете Корнеева я с места в карьер начала с того, что доведу до цугундера всякого, кто повинен в смерти дорогого моего дружочка. Не сводя бесцветного, почти рыбьего взгляда с тоненькой папки, лежащей перед ним, Корнеев дождался конца моего гневного выступления, а затем со вздохом открыл подборку своих документов: «Что ж, уважаю ваше горе, гражданочка начальница погибшей… как говорится, примите соболезнования! А теперь – давайте по порядочку!.. Как я понимаю, среди вас есть собственники помещения. Вы? Ах, вы...», - и он перевел длинный, изучающий взгляд с Ромочки на Айгуль. – «Ясно. Так вот: как выяснилось в ходе предварительной проверки, причиной отравления и, как следствие, смерти вашей… э-э…  родственницы и её соседки сверху, стало отсутствие тяги в дымоходе газовой колонки – в вашей, пардон, квартире: он был весь завален осколками кирпича и мусором… Утечки бытового газа обнаружено не было… таким образом, обе женщины погибли, отравившись угарным газом. Угарным, понимаете, не бытовым!.. Вы знали, что колонка неисправна?.. Мы опросили соседку напротив… и она показала, что квартиранты – гастарбайтеры,  которым вы раньше нелегально сдавали квартиру - никогда этой колонкой не пользовались: еду готовили на электроплитке, ребёнка купали в корыте, а сами мылись у этой самой соседки раз в неделю  – за бутылку водки… Далее…», - Корнеев выцепил взглядом нужные строчки из лежащей перед ним бумажки и монотонно занудил: «…В соответствии с правилами поставки газа для обеспечения коммунально-бытовых нужд граждан, утвержденными за номером […], техническая пригодность газового оборудования на всём участке от газопровода до квартиры лежит на управляющей компании дома, а от двери до газовой горелки – на абоненте (т.е., собственнике квартиры), - он со значением поднял глаза на Айгуль, - …заключившем договор с местной инстанцией на обслуживание внутриквартирного газового оборудования... Посему, - и здесь Корнеев с сокрушённой усмешкой развернулся ко мне, - в поисках виновных вам, гражданка начальница, далеко ходить не придется – так сказать, преступники все здесь!.. А вас, уважаемая Айгуль… как там вас дальше, и привлечь могут - по статье […] за ненадлежащее […], повлёкшее смерть по неосторожности двух и более…».

Очнувшись от первого потрясения, Айгуль, всхлипывая и беспрестанно сморкаясь, затянула собственную версию «Саги  о Форсайтах»: как двадцать лет назад отец бросил их с матерью… как сложно было разменять их общую «двушку» в малосемейке: в итоге отцу досталась убитая квартирка в этом самом доме, где Полинка-то и отдала Богу душу, а они с матерью на вырученные деньги купили полдома в деревне. А  вскоре папаша сошёлся с бабой с ребёнком, а лет через пять помер - спился, а через время и мать Айгуль померла – от рака, и вскоре и та отцовская приблуда – тоже… в общем, за десять лет все на тот свет убрались – как сговорились… одна дочка той бабы осталась, а ведь она ему, отцу, кто – вообще никто, лярва этакая!.. Отец с её матерью даже расписан не был – мало ли, что хозяйство общее… а она, дочка, стала на эту квартирку претендовать – наследство, мол, ейное!.. Требовала отполовинить ей жилплощадь, и скольких правд, гражданин следователь, стоило убрать ее восвояси – три года судились, ведь вскорости снесут этот барак к чёртовой матери, а вы сами знаете, сколько в новом доме квадратный метр стоит... «Знаю, - вздохнул следователь, кивая на дверь, - родственнички верхней соседки уже поделились радостью: подсобили вы им! Так что… - и Корнеев снова развернулся ко мне, -  у нас в районе за отопительный сезон таких случаев знаете - сколько? Ветхого жилья – пруд пруди, ничего не поделаешь! В общем… мне висяки ни к чему - есть чем заняться! Давайте так: трагическая случайность – и  никто не виноват…».

Никто не виноват!.. Но, видит Бог, во мне набирало силу чувство бессильной, не знающей выхода, ярости и убеждённости в том, что виноваты все - и я в том числе, а, может даже, прежде всех!.. Если бы я не удерживала Полинку возле себя все эти месяцы - после того, как во время жестокого кризиса в 2008 году мой партнер прекратил всяческую поддержку общему бизнесу… Не сулила ей место в своем новом проекте, послав при этом на вечерние курсы кассиров-контролёров!.. Не сократила бы всем сотрудникам  зарплату –  оставшиеся члены моей команды в ожидании start up  проекта существовали буквально на мои личные дотации, в то время как я потрошила остатки на своём банковском счёте… Возможно, тогда бы Полинка изменила свою жизнь – нашла новую работу, с нормальной зарплатой, и не возвращалась глухими зимними вечерами в эту злополучную братову квартиру, куда она съехала на время из-за экономии – от безысходности...

Эта квартира!.. Никогда и нигде прежде мне не доводилось видеть такой ужасающей, захлебнувшейся в собственном крике о помощи, нищеты – это в наше-то время!.. Последнее пристанище Полинки - жёлтый, как будто вросший внутрь себя, дом оказался двухэтажной постройкой барачного типа: видимо, ещё пленные немцы после войны строили. Но строили, видать, на совесть:  деревянные лестничные пролеты слегка просели под тяжестью лет, но стояли насмерть – Господи, как наши под Москвой… Вся «двушка» оказалась размером с мою собственную спальню, а кухня  - меньше кровати, на которой я спала в своем сытом дому... Вместо стола – лист ДСП, положенный на два ящика…  эмалированная раковина с ржавыми проплешинами, и над ней – допотопная газовая колонка, та самая – убийца.  По-видимому, ремонт не делался лет двадцать (сначала судились, потом ждали сноса). Краска сползала со стен лохмотьями… в углах - изъеденные плесенью пятна сырости…  обои, истёртые до штукатурки, растрескавшиеся и черные от копоти оконные рамы. В совмещённый санузел двери нет - дверной проём занавешен плёнкой. А в центре крошечной «гостиной» жались друг к другу скудные  Полинкины пожитки – так и не разобранные: развёрстый чемодан с одеждой, рядом - потрепанный фирменный портплед с логотипом моей марки (должно быть, с самыми драгоценными её нарядами); пакет с бельём,  ящик с книгами, ноутбук… Спальное место – продавленная кушетка с засаленным изголовьем – в грубом беспорядке: следы внезапной рвоты на подушке, отдёрнутое одеяло – спасаясь, она успела сделать два шага к выходу...  На кресле – брошенные накануне носильные вещи: знакомые мне джинсы, футболка, самовязанная кофта… выношенный лифчик и вчерашние  колготки, свисающие с деревянного подлокотника - как сняла, так и повесила… их носки ещё хранили форму её ступней, и даже большой палец был похож - в точности, как у Полинки,  выдавался вперёд по сравнению с остальными. И всю эту картину пронизывал тяжёлый, подвальный запах тлена: казалось, запах этот уже сам стал плотью – прилипал к коже, горьким комом вставал в горле.

Я  метнулась на улицу… подняла лицо к небу и, сквозь судорожно сжатые, веки долго смотрела на тщедушное зимнее солнце – до тех пор, пока перед глазами не поплыли черно-красные круги:  к чёрту кошениль, к чёрту тирийский пурпур!.. Но и по сей день мне не удалось стереть со своего внутреннего взора это видение обнажённой и унизительной в своей беспомощности  нищеты, в которой моя Полинка – чистюля и аккуратистка! – была абсолютно не виновата… Вскоре из подъезда вышли дружище Ваня Турмалин, следователь и жена брата – Ромочка остался закрывать взломанную пожарниками входную дверь, и мы гуськом  двинулись к своим машинам, осторожно ступая между просевшими под тяжелым настом сугробами: на этом краю света снег с  тротуаров никто не убирал… Возглавляла нашу процессию Айгуль, семеня короткими китайскими шажками; все молчали… сзади послышались торопливые шаги. «Ну что, нашёл?..» - обернувшись  через плечо, спросила Айгуль. Протиснувшись мимо всех нас, Ромочка нагнал  жену и похлопал себя по нагрудному карману - я знала, что Полинка копила на очередной летний отпуск в Греции…  Корнеев предупредил: возможно, понадобится ещё одна экспертиза, и нужен будет ключ от входной двери – пусть Айгуль с Ромочкой будут в зоне досягаемости. Попрощавшись с ним, мы отправились в морг.

Прежде в морге я была лишь однажды – когда умер отец… но тогда всем занимался мой брат, а я лишь бессильно висла на нём, раздавленная сошедшим на меня горем. В этот раз я сама, прижавшись к Ваниному плечу, судорожно дышала в окошко  конторки, за которой сидела мультяшной внешности барышня лет под пятьдесят. Кукольный облик регистраторши (так и хотелось назвать её, как в прачечной, приёмщицей!) - морозный румянец, круглые, с яркой подводкой, глаза… глянцевые локоны, пришпиленные надо лбом к сиреневой беретке, всё это так  не вязалось с реальным  миром, что у меня мелькнула абсурдная мысль: всё происходящее – какая-то дикая ошибка, сюр… нужно сделать что-то решительное! Возмутиться, топнуть ногой!.. чтобы согнать с себя этот морок, вернуть всё обратно. Но жирно напомаженный сиреневый рот «приёмщицы» механистично выдал нам с Ваней подробный инструктаж,  и каждый раз, слыша очередную формулировку в отношении манипуляций с Полинкой («оформление тела», «бальзамирование…», «выдача тела»), я гасила в себе волну протеста - ответную реакцию на узаконенное отъединение самой Полинки от её собственного тела… как будто на моих глазах (и даже при моём участии!) происходило официальное и окончательное  развоплощение её личности (всего, что составляло её земную суть) в некий эфемерный образ, которому суждено остаться в наших сердцах… Ах, эта увековеченная в камне дежурная пошлость - «…в наших сердцах!», но ведь именно так, кажется,  пишут в эпитафиях?..

Я расплатилась за услуги, и «приёмщица» выдала мне файлик  с вещами покойной – нательный крестик и два колечка: простое медное «Спаси и сохрани!» и дешёвый золотой перстенёк с камешком. Кольца я отдала Ромочке, а крестик оставила при себе – чтобы надеть Полинке перед отпеванием.

Вечером я вызвала к себе  Лиду,  свою помощницу, наказав ей привезти что-нибудь для Полинки из шоу-рума. Отобранные Лидочкой платья я не одобрила: одно было  чересчур пафосным, другое – слишком открытым, третье – каким-то «дамистым», а в том Полинка утонула бы, и т.д…   Скользя по паркету, котёнок шнырял меж наших босых ног, беспрестанно путаясь в складках дорогущих платьев – я то и дело отцепляла его мягкие, прозрачные коготки от расшитых бисером подолов… Потом полезла в свою гардеробную – у меня в запасниках хранилось около двадцати ненадёванных экземпляров из прошлых коллекций… Дёргая одну за другой вешалки с платьями, я наткнулась на то, что мы с Полинкой красили в один из летних вечером 2002 года – и чей цвет нам никак не удавался (бургунд!..): а вот это (серо-красное) – вполне… Боже мой, как всё закольцовывается!.. могла ли я знать?.. Я взглянула на ценник - Полинка бы в возмущении замахала руками: продажная цена с лихвой покрыла бы аренду заштатной квартирки где-нибудь в Перово -  за полгода вперед, как минимум… и даже по самым грубым подсчетам – её похороны обходились мне дешевле. Где я была раньше?.. С тяжелым сердцем я попросила Лидочку остаться у меня ночевать.  

А назавтра, в середине дня, мы снова встретились в морге с Ромочкой и Айгуль – они привезли белье и колготки. «А обувь?» - спросила вчерашняя «приёмщица». «Обувь?..». «Ну да - туфли! Она что у вас, на том свете, – босая, что ли, ходить будет?..». Я молча обернулась к Айгуль. Вспыхнув, она смущённо передернула плечами: «Так я у неё, вроде, ничего такого и не нашла!». Я против воли опустила взгляд на её истоптанные сапоги: «Что ж… ладно! Я куплю ей  туфли», - и  снова обратилась  к «приёмщице» -  нельзя ли мне переговорить с кем-нибудь… ну, кто будет Полинку готовить. Покрутив диск допотопного аппарата, «приёмщица» прожурчала в трубку: «Проша, ты ещё на месте? Выдь на минутку – тут к тебе…», и вскоре к нам вышел бородатый здоровяк, на ходу спешно разоблачаясь из медицинского халата. Я замерла - вдруг он протянет мне руку для приветствия, но дядька деликатно остановился в метре от нас и, кивнув крупной красивой головой, представился: «Здрассьте!.. Прохор Иннокентьич, морфолог… в общем - патологоанатом», - и меня обдала волна исходившего от него крепкого запаха  хлорки и хозяйственного мыла. Сделав твердый голос,  я попросила Прохора Иннокентьевича одеть Полинку как следует: и трусики, и лифчик, и колготки натянуть… платье не разрезать на спине, а воспользоваться молнией, и вообще… «И вообще! – ну как она там? Как хоть выглядит-то?..». «Да нормально, не волнуйтесь вы так, - с участливой интонацией ответил Прохор. - Выглядит как обычно – как все угоревшие: чуть розоватая – сосуды-то полопались! А так, ручаюсь вам, – не хуже, чем живая!..». Я перевела дыхание: а может ли он, Прохор, в принципе  все сделать, а уж затем я сама её накрашу – просто я знаю, как лучше… Прохор не удивился просьбе - не чинясь, взял у меня тысячу рублей и обещал, что всё будет в лучшем виде. Уходя, он обернулся через свое бородатое плечо: «Девчонки, а вы не в Москву, случайно?.. В Москву?!  Может, подбросите до метро - у меня смена припозднилась, а мне тут ещё надо…». «Без вопросов, но только мы через храм, - предупредила я, - отпевание заказать. Но это быстро, да и по дороге!». «Вот как?.. – Прохор замер, ухватившись за ручку двери. – Ну, через храм так через храм… может, так оно и  лучше!.. Обождите - я мигом!».

Уже позже, когда мы пробирались через мглистые декабрьские сумерки в Москву, отгородившись от непогоды ванильным комфортом моего внедорожника, в зеркале заднего вида я  время от времени ловила лицо Прохора, бликующее в свете уличных фонарей, и задавала редкие вопросы.  Привалившись плечом к запотевшему стеклу, Прохор боролся со сном, но каждый раз подхватывался и с готовностью отвечал: и что это за смертельная напасть такая  - угарный газ,  и что за городок  - Щёлково, и что сам он - местный, но  тут сошёлся не так давно с женщиной – теперь вот  мотается к ней в Люблино, а  познакомился тоже в морге – она свою мать привезла, и т.д. А потом мы встали на железнодорожном переезде, пережидая товарняк:  Лида рядом со мной, оглушённая всем случившимся, полностью ушла внутрь себя – как будто спала с открытыми глазами. Прохор же, наоборот, окончательно воспрянув от разговоров, зачарованно  смотрел, как дворники с методичным тщанием счищают хлопья мокрого снега, шлёпающиеся на лобовое стекло. «А вот вы… как вы сами-то к этому пришли – стали заниматься такой профессией?», - спросила я его. «Да как, как… Просто всё! - хмыкнул Прохор. - Не получилось стать хирургом, и вся недолга». «Что ж так-то?». «А я вида крови не выношу – сразу сознание теряю!». «Как это?! Вы же…». «Ну, крови живых, в смысле,  – я… переживаю очень. А покойники… Они что – они терпеливые… и благодарные. Всё понимают! А главное - им  не больно. Они ведь уже… бывшие. Бывшие люди!..  Мне, знаете ли, с бывшими как-то проще: они уже всё для себя решили, всё узнали… И в этом знании превзошли всех нас!». «В чем превзошли? Что – узнали?», - напряглась я. «Успокоились - перестали задаваться вопросом, в чём смысл жизни… потому, что узнали смерть». И после этих его слов мне пришлось признать внутри себя, что, при всей нашей с Полинкой близости, мне, в сущности, остался неведом глубоководный мир её души, а вот она, напротив,  моё сердце знала гораздо лучше!..  Прохор же, чужой нам обеим  человек, в свою очередь её, Полинкино, сердце знал в деталях – потому что сегодня  держал его в руках…

По дороге домой я зашла в ближайший торговый центр – купить Полинке туфли. Откуда-то я помнила, что обувь для погребения должна быть мягкая, удобная, на устойчивом каблуке – именно такую я искала, обшаривая взглядом полки с выставленными одноногими образцами. Отобрав всего одну - на мой взгляд, самую приличную пару, - я уселась на скамейку: размер у Полинки был всего на половинку меньше моего, и я решила, что если мне будет туговато, значит, ей – в самый раз. Рассеянно раскинув вокруг себя полы свою шубы, я стала мерить. «Может, вам ещё что-нибудь показать?» – подала голос продавщица, неприязненно воззрясь на мои меха. «Спасибо, я не себе, - сухо ответила я. - Есть на полразмера меньше?». Она вынесла другую пару. «Я возьму», - быстро сказала я и прошла к кассе. «Это что же - и мерить не будете?..  Воля ваша! Чек сохраняйте – обмен в течение двух недель!». «Обмена не будет», - отрезала я.

И вот тут всё и случилось – то главное, о чём я писала в преамбуле: пиковое переживание. Именно после двух этих фраз: «Обмен в течение двух недель – обмена не будет». Это был единственный раз за всё прошедшее и последующее время, когда я плакала по  Полинке...

В одно мгновение безысходное отчаяние петлей затянуло мне горло - от осознания абсолютной конечности… необратимости утраты, невозможности что-то исправить или изменить – никогда, никогда!.. Никогда больше её ноги не пройдутся по этой земле – ни в этих дурацких туфлях, ни в каких других, и жизнь на этом не остановится!.. Ни моя, ни всех этих людей вокруг, ни тех других, что за стенами этого магазина… города,  мира… И даже если она, жизнь, остановится на Земле, то  будет продолжаться во Вселенной, а если кончится во Вселенной, то всё равно будет течь где-то там, за её пределами, и тогда будет у неё такая вот разновидность: такая  – никакая! – жизнь... Ведь «со смертью кончается всё – даже она сама»[1].

И внезапно  я с абсолютной зримостью - до последнего пикселя… атома, бозона Хиггса… до квантовой пены и струн мироздания - увидела себя  с запредельной высоты Всевидящего Ока Божьего:  как я стою - вот здесь и сейчас,  бесконечно малый пазл… микроточка в общей картине мироздания, и в масштабе Универсума – так же бесконечно стремящаяся к нулю, и моя жизнь, которая проходит именно в это мгновенье - в этом пропахшем обувным клеем и дешёвой кожей заштатном магазинчике… моя жизнь,  крутясь по собственной своей орбите, одновременно вовлечена и в орбиту Земли, и всей Галактики, и я с необыкновенной остротой и значимостью вдруг осознала всю важность себя самой и своего места в Мире – в его системе координат. И эта мысль сообщила мне убежденность в том, что пока я здесь - на своём месте! - и существует определенный миропорядок, в котором  я участвую тоже, и точно так же, как от меня ничего не зависит, от меня зависит всё: исчезнет моя звезда со своего небосклона, и вся картина мира изменится - Вселенная провернётся вокруг себя, и жизнь в ней уже никогда не будет прежней…«Каждая смерть производит переворот в жизни. Это как смена эр: до и после… Исчез человек – и всей нашей жизни нанесен удар, весь мир живых, вчера бывший царством света, сегодня одевается мраком… Камешек,  один камешек выпал из свода – и свод рушится! Небытие поглощает всё, оно не знает пределов. Если одно малое «я» - ничто, то и всякое «я» теряет значение. Если того, что я любил, больше нет, то и я, любивший, тоже превратился в ничто, ибо я существую лишь в том, … что люблю. И с его смертью внезапно обнаруживается нереальность всего, что живет и дышит вокруг нас. И все приходят к этому, но каждый по-своему…»[2].

А на следующий день, 13 декабря, были похороны. Мой бывший муж не только выделил мне министерский автобус (дай Бог ему здоровья! - Полинка не раз подшивала ему брюки), но и дал своего водителя, закадычного друга всей моей команды  Игоря Б., и ранним утром мы выдвинулись в Щёлково. В дороге я поделилась с Игорем и Лидочкой ещё одной своей неожиданной проблемой: накануне, уже на ночь глядя, мне позвонила вчерашняя привратница из храма – с сообщением, что  настоятель, отец  Андрей, отказывается совершать над Полинкой обряд отпевания, подозревая в её лице суицид. «Да как же так, – возмущалась я, - там у вас и  справка из морга есть – что случайное отравление, и медицинское заключение, и вообще: она была верующим – воцерковлённым человеком! Постилась, причащалась - у неё и в мыслях такого быть не могло!». Привратница, мучительно вздыхая и ссылаясь на авторитетный вердикт «ихнего батюшки», бубнила в ответ что-то невнятное – мол, что  я без вопросов могу забрать внесенную предоплату и т.д. Через время мне позвонил и сам этот батюшка… гремя интонацией и упреждая любые мои объяснения, он сразу накинулся с обвинениями, что сейчас в миру и не такие справки можно купить, и если уж нам так приспичило у них отпеваться, то пусть бы мы принесли разрешение из епархии и т.д. В отчаянии я позвонила отцу Александру (Ильяшенко) – нашему общему с Полинкой духовному наставнику: как быть? Без всяких разговоров добрейший наш батюшка велел приезжать к нему в храм Всемилостивого Спаса… но, Боже ж ты мой! Везти гроб из Щёлково в Москву, на Новослободскую, а потом в Калугу!.. В ночи всё разрешилось: Ромочка сказал, что их мать  настаивает  на своём  присутствии  на обряде – отпевать будем в Калуге, так что едем сразу туда, а уж в тамошнем храме сестра Айгуль как-нибудь договорится.  

Наконец, приехали в Щёлково… На заднем дворе морга было людно, как на рыночной площади: на всех пятачках, где был расчищен просевший, расквашенный под наледью снег, приткнулись ритуальные автобусы… рядом толпились родные и близкие усопших: мужчины кучковались своим кругом, нервно прикуривая друг у друга; женщины вяло притоптывали на влажном морозце, рукавами прикрывая газетные свертки со снулыми красными гвоздиками. Раздача покойников шла в штатном режиме: каждые пятнадцать минут с лязгом открывалась громадная, обитая железными листами дверь, оттуда высовывался сам Прохор и выкрикивал фамилию. Тогда отдельные мужички спешно бросали в снег окурки и кидались к высокому – в человеческий рост – крыльцу, с торца которого санитары мал-помалу  свешивали гроб, передавая его на руки родным. Выискав взглядом нас с Лидой, Прохор махнул рукой – мол, идите сюда. Поднявшись по скользкой эстакаде на  крыльцо, мы сначала попали в некий предбанник, по обе стороны которого громоздились гробовые крышки, а затем в небольшое помещение метра три на три: про себя я тут же окрестила его «мертвецкой». «Я щас!», - находясь в привычной для себя обстановке, Прохор не счёл нужным что-либо объяснять и скрылся в угловой двери. Оцепенев от неожиданности, мы с Лидой остались ждать в обществе трёх  покойников, возлежавших на высоких секционных столах… четвёртый, дальний стол, был заставлен всевозможными средствами по уходу: баночки, тюбики, раскрытые палетки с тенями, кисти, лак для волос, расчески. Прямо передо мной разверзлась очень пожилая и очень полная женщина – в изношенной домашней кофте и застиранном халате с распахнутыми от самой грудины полами (видать, в чём померла, в том и привезли): раздутый живот как ремнём был стянут  громадным фиолетовым шрамом – явным следом  недавней полостной операции… а мощные, как телеграфные столбы ноги, все – в оплётке варикозных вен, были расставлены, открывая взору землистый, давно отживший своё, пах… В прострации я уткнулась взглядом в дьявольский чернильный росчерк этого её шрама и, фиксируя в мозгу стылую беспомощность положения покойницы, на задворках сознания пыталась себя уговорить, что при жизни она была скверной женщиной, не иначе, коль скоро лежит предо мною с таким вот вызывающим, смертельным  бесстыдством!.. И вторая мысль была: кроме констатации близости смерти и её обыденности,  я ничего не чувствую: ни к этой бабке, ни к тем двум  другим  "бывшим" людям – ни отвращения, ни ужаса… хотя, потеряй я на секунду бдительность, эта распухшая старуха наверняка тут же ухватила бы меня за подол – в своей последней попытке удержаться на этом берегу Стикса. Вот уж точно: смерть – это другие [3]! Смерть - это не событие… она всегда происходит не с нами.

Тут дверь распахнулась, и местный Харон в облике Прохора вывез каталку с водружённым на неё гробом (я сама его вчера выбирала), и я впервые увидела мёртвую Полинку. И снова я признала внутри себя: все чувства во мне как будто умерли  –  только скулы свело от адского, нездешнего мороза (похоже, в мертвецкой было гораздо холоднее, чем на улице…). «Полинка, Полиночка!..» - Лидочкин всхлип коснулся моего слуха, и я вздрогнула. «Ну-ну, девоньки, спокойненько, мы же договаривались!» – засуетился Прохор, разворачивая каталку к столу с принадлежностями.      

 …Следуя его совету, я смешала  в горсти тональный и увлажняющий кремы  – кожа Полинки утратила влагу и стала тонкой, как рисовая бумага. Не жалеючи, я нанесла на её  лицо эту смесь и тут обнаружила, что в макияже покойников есть свои особенности: мёртвая кожа ровным счётом ничего не впитывала. Ватным спонжем мне пришлось снять излишки крема и затем, чтобы согреть застывшую текстуру,  накрыть лицо Полинки своими ладонями - как если бы я делала массаж живому человеку... и вновь я отметила, что гранитная твердь её скул под моими распластанными пальцами не  вызывает во мне отторжения или страха – я просто делала, что должно, и всё…  Выровняв тон, я растушевала на её щеках самые светлые румяна, которые нашлись в арсенале у Прохора, и обтрёпанной кистью вбила во всё лицо остатки компактной пудры. Отойдя на полшага назад, критически осмотрела свою работу. «Ну, Анна, вы даёте - очч… хорошо! Прям как всю жизнь этим занимались!» - приободрила меня Лидочка, со священным ужасом наблюдавшая за всеми моими манипуляциями. Затем я аккуратно подрисовала серым карандашом брови и принялась за глаза: веки накрасила голубым, а подбровье оттенила жемчужно-серым. «Ярковато!..», - скептически заметила  Лида, сморкаясь в свой истерзанный  носовой платок. Согласно кивнув, я пальцами стёрла всю лишнюю лазурь, лишь  во внешних уголках век оставив по яркому пятну, и затем, поплевав в тубу с тушью для век, накрасила Полинке ресницы - и вот!.. как будто крылья разорванной надвое бабочки-голубянки легли Полинке на закрытые веки – той самой, что я сняла с краешка своего «хайболла» в день смерти Маккуина ровно десять месяцев назад… [4]

«Ай да молодца! – от души похвалил Прохор, бесшумно выросший у меня за спиной. – Ну-у… без профессии не останешься! Руки протри – вон там антисептик. Обувь давай!». Я спешно вытащила из коробки купленные вчера туфли и стала натягивать их на тяжелые, деревянные Полинкины ступни. «Не лезут!» – в ужасе выдохнула я. «Да где уж там!.. – отозвался Прохор. – Их же, бедолаг, раздувает после смерти…  эх, ты, надо было брать на два размера больше! Ну, ничего, дай-ка я попробую – белые тапочки еще никому не жали!..»    

А потом, в тесном салоне ритуального минивэна, мы установили гроб на пол, а сами – я, Лида, Игорек и Айгуль – уселись вокруг, упираясь в крышку коленями (Ромочка сел впереди, с водителем). Из Щёлково по запруженному двухрядному шоссе выбирались часа два, и только на кольцевой дороге дело пошло живее. Тогда Лидочка выпростала из сумки ту самую, едва початую мною бутылку текилы, мятую плитку шоколада  и пакет с яблоками. Всю эту нехитрую снедь мы разложили прямо на крышке гроба, и вот так, на Полинкиных костях, и прощались  с ней все четыре часа до Калуги, где нас должен был ждать автобус со всеми нашими сотрудниками: вспоминали… плакали и смеялись, и снова плакали – смешное и трагическое, как известно, ходит рядом. Полинке было всего 36 лет, из них  двенадцать она отдала моему предприятию. А на подъезде к Калуге всполохи нашего нервного смеха затихли, и пару раз я перехватила затравленный Ромочкин взгляд: врагу не пожелаю привозить матерям их взрослых мёртвых дочерей... 

…Обряд в  калужской церкви прошел скомкано – до вечерней службы оставалось не больше получаса. Наши девочки-сотрудницы, прибитые внезапным горем, едва успели рассредоточиться вокруг гроба, как молодой батюшка, смущаясь неурочного для отпевания часа, торопливо пробежался высоким голосом по Евангелию, затем прочел разрешительную молитву  и, вкладывая Полинке в руку свиток с текстом, извиняющимся шепотом уведомил меня, что, мол, надо бы освободить… 

Никогда прежде я затемно не хоронила!.. На кладбище прибыли в шесть вечера - мы с Игорем и Лидочкой вместе со всеми доехали в автобусе, оставив старую мать Полинки наедине со своими детьми... Сердитый и пьяный служитель долго не хотел нас пускать; потом, кликнув своего напарника, попеременно чертыхаясь и крестясь - «и где вас носило с покойницей-то!» - открыл ворота. Мы въехали на территорию. Ромочка выбрался из катафалка и, на ходу вытаскивая из нагрудного кармана бумаги, потрусил к административному корпусу. Вернулся быстро и, сунув служителю посмертные верительные грамоты Полинки и купюру, махнул куда-то в сторону. Оба могильщика, побросав в прицеп мотороллера кайло и лопаты, возглавили наш кортеж. Ехали и вправду неблизко: за громадным лобовым автобусным стеклом,  до самой лесополосы, простиралась укрытая снежным саваном пустыня с льнущими друг к другу холмиками надгробий. Наконец, встали. Не дожидаясь дальнейших инструкций, я выбралась из автобуса наружу – и колкий, морозный воздух хлынул в лицо: в Калуге было по-зимнему холодно и снежно. Подошел Ромочка – за полчаса, что он прожил в катафалке со своей матерью и мёртвой сестрой, он постарел лет на десять: «Могилка-то узковата оказалась – они ведь давеча спрашивали… и я сказал, как есть - что размер у неё сорок четвертый, а ты с гробом-то уж   постаралась – больно большой! Могилу надобно пообтесать – где-то с полчаса уйдёт, придётся обождать…». «А чего ждать-то?.. Давайте вытащим гроб - и пусть люди хоть попрощаются толком!». Я вернулась в автобус и велела девочкам выходить, а водителю – развернуться так, чтобы осветить фарами место захоронения. 

…Мужчины вытащили из катафалка гроб: поставить было не на что, и кто-то из девочек придумал положить его поперёк ближайшей могильной оградки. Так и сделали. И гроб, водружённый на тощую, почти без переборок, штатную оградку, в противотоке света автобусных фар как будто воспарил в чёрном, вымороженном воздухе.  Девочки, сгрудившись вокруг, зажгли недогоревшие церковные свечи – и вдруг начался снегопад: огромные, редкие, безветренные хлопья, как во сне, опадали вокруг, серебрясь  на кистях Полинки, ее мраморных скулах и венозно-красном шифоновом платье, и только мерный звон кайла о мёрзлую землю нарушал эту священную тишину… 

«Аня, Анечка!.. Пожалуйста, сама её укрой…», - попросила мать Полинки, и я затянула вышитым саваном недвижное лицо. Её брат насыпал поверху  освящённой землицы - крестом, и тут же завыла в голос их старая мать… 

А я, опрокинув взгляд в обсидиановую черноту беззвёздного декабрьского неба и запрещая собственной скорби вырваться наружу, вдруг вспомнила запись из моих студенческих дневников – на выпавшей, порядком истрёпанной,  и затем аккуратно вложенной в общий переплёт странице. В ней я, третьекурсница, соглашалась с Ницше, что проклятием современного человека является не само страдание, а бессмысленность этого страдания, и что в попытке преодолеть   это  проклятие – и оправдать его! -  человек старается придать своему страданию смысл: так уж вышло – к своим двадцати годам я успела испытать достаточный трагический опыт, чтобы иметь основания для подобных размышлений...  Думая о нелепой смерти Полинки и пытаясь облегчить свои  душевные муки, я не находила другого прибежища, кроме теодицеи – при всем своём самовнушённом агностицизме:  мне казалось, если этого не сделать, то, фактически, выходило, что жизнь Полинки послужила разменной монетой чужих распрей, преступной халатности или даже преднамеренного мщения (возможно, со стороны  выдворенной вон падчерицы отца Айгуль...). Ведь Корнеев  сказал, что дымоход был завален мусором как будто нарочно, и первый, кто включил газовую колонку дольше, чем на час, встретил бы свою погибель. Но даже если смерть Полинки – не жестокая, слепая случайность, и существует некий искупляющий промысел высшего порядка, который своим указующим перстом вставляет этот пазл (Полинкину смерть) во всеобщую картину мироздания - в конечном счете, олицетворяющую собой вселенское благо  - разве от осознания этой мысли мне легче?.. Мне лично, или матери Полинки… самой Полинке, или её не рождённым детям?.. Господи, за что?! Карма?.. На мой простодушный взгляд, кармическое возмездие бессмысленно в своей жестокости: наказуемый всё равно не знает, за что он расплачивается, и теория кармы есть немощная человеческая попытка, опять же, рационализировать страдание, наделив его хоть какой-то пользой (т.е., снова возвращаемся к Ницше). И даже сам Господь не утрудил себя объяснением присутствия зла в мире – ни нам, простым смертным, ни апостолам… и даже Иову  Он этого не объяснил. И я ловила себя на том, что в этом месте упираюсь в теодицею как в теоретический тупик -  возможно, за скудостью своего ума, или же будучи не в силах выйти за рамки своей собственной, совершенно конкретной боли… и начинаю воспринимать зло как чисто человеческую нравственную проблему: перестаю задаваться вопросом «quid est malum»(что есть зло?), а хочу узнать «unde  malum faciamusт» - почему мы творим зло?… [5]

…Как и в случае смерти моего отца, был только один человек, с кем бы мне больше всего хотелось поговорить об этом.  

Однако именно этот человек  - умер.

Прим.: 

[1] из Л.А.Сенеки 

[2] Р.Роллан, «Очарованная душа» 

[3] Перифраз: «Ад – это другие» (из пьесы Ж.-П.Сартра «Взаперти»)  

[4] см. продолжение 

[5] Аллюзия на тему из книги «Философия зла», Л.Свенденсен.

 

                                                      

 

                                                    

Комментировать Всего 23 комментария

Аня, пережил вместе с Вами... трагедия переполняет сердце и замыкает уста.

О милых спутниках, которые наш свет 

Своим сопутствием для нас животворили, 

Не говори с тоской: их нет, 

Но с благодарностию: были.

Да, Алёша... На днях этой истории будет 4 года, и только сейчас я смогла рассказать о ней. Оглядываясь назад, и сама  ловлю себя на том - как можно было пережить все это? Наверное, в такие трагические моменты включается какой-то защитный механизм, а осознание приходит потом.

Это нормально, Наташа!.. Самая нормальная человеческая реакция. Знаете, несколько человек написали сразу в личку, потому что тоже - не могут. Спасибо вам!

Эту реплику поддерживают: Наталья Белюшина

И вам, Володя!.. Знаю, что понимаете...

В вашем "пытаюсь", Володя, очень много!.. Из личной ночной переписки с одним из наших милых сердцу снобовцев я с облегчением узнала, что люди и старше меня, и имеющие гораздо больший, нмв, интеллектуальный и духовный багаж, - даже они считают себя до сих пор в ПУТИ! Это открытие хоть в какой-то степени нивелирует моё чувство вины - и перед собой, и перед другими, и перед Господом нашим...   

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Алекс Лосетт, Гузель Махортова

Наверное, это для любого человека вопрос, с ответа на который начинается взрослость-- способ примирения и сосуществования со смертью-- близких и, прежде всего, со своей. 

Я для себя нашла когда-то всесильную формулу, которая из православного взгляда выходит: жизнь это путь, да. Но лучше относится к ней как к ЭКЗАМЕНУ. Знаешь же, Аня, когда готовился, учил все по порядку и по диагонали и вот отвечаешь. Тебе задают вопросы, иногда чувствуешь, что плывешь и точного ответа не знаешь, но с тобой еще возятся и что-то переспрашивают. Тогда смерть-- это ты уже получил свою зачетку и вышел за дверь, сейчас посмотришь оценку. Хорошая ли, плохая ли, но уже все закончилось и это облегчение. Поэтому мы еще сидим в аудитории и сдаем свой экзамен, мы еще мучаемся в вопросах-ответах, а для вышедших за дверь уже закончилось их испытание. Кого-то отпускают раньше, кому-то приходиться сидеть до самого конца, каждому по его силам и возможностям.

И из такой картинки еще одно важное следствие вытекает-- мне никогда не зададут вопроса, такого, ответ на который я не знаю. Если жизнь меня о чем-то спрашивает, значит я на это могу ответить достойно. Кому-то выпадают тяготы тягостные, так что ужасом захлестывает-- я бы с таким не справилась. Просто, если что-то случается, значит, я могу с этим справится, значит мне это по силам. Никто же не будет на экзамене школьника спрашивать про тензорное исчисление? А значит, каждый получает вопросы по своим силам.

Инночка, как же ты все правильно расценила!.. Вот сейчас, прилюдно (может быть, кому-то это поможет), я утверждаю: разговор о жизни следует начинать с принятия  смерти. Четыре года назад это стало открытием  и для меня - с руки того самого морфолога Прохора (в реальной жизни его звали по-другому), который вскрывал тела наших близких и держал в руках их отделенные сердца. От простого - к сложному. От частного - к общему... От тактики - к стратегии.

Мне понятен твой язык: каждый раз, когда я выхожу за дверь (и в этом месте масштаб измерения произошедшего не важен!), мне хотелось бы чувствовать облегчение: я сделала всё, что могла, и в этом - моё единственное оправдание.

И с этим я остаюсь жить дальше - для себя самой. Так же стараюсь воспитывать и своих детей. Для всех остальных допускаю погрешность любой степени - пусть каждый решает для себя!.. У меня очень низкий порог принятия - почти любой может перескочить. Всем - в добрый час!

А про то, кому что по силам?.. И в этом ты права: кому много дано, с того много и спрашивается. Каждый день просыпаюсь с мыслью о том, что мало, мало отдаю!.. И, чем больше об этом думаю, тем больше сил прибавляется. Счастье-то какое! 

Эту реплику поддерживают: Инна Пополитова

Анна, извините, что вклиниваюсь, но так,так и ещё раз так - с принятия смерти....

"...все приходят к этому, но каждый по-своему..."

Да, Гузель!.. Остается только еще раз привести конец цитаты из Р.Роллана. 

"Очарованная душа" - один из любимых романов. Почему то вспомнился эпизод из фильма " Анна и король", в которой главный герой говорит, что в смерти юных влюблённых есть тайный умысел - тронуть жестокие сердца. О многом хочется написать, но сложно очень, как и читать. Присоединяюсь к словам благодарности участников проекта, нужно обладать недюжим мужеством, чтобы так проникновенно, очень личностно поделится опытом переживания смерти... От себя, и профессионально и личностно - полноту жизни постигаешь через принятие смерти...

"полноту жизни постигаешь через принятие смерти..."

Вышло так, Гузель, что смысл этой вашей фразы мне пришлось пережить на собственном опыте: в 19 лет я выжила в ситуации, где остаться в живых было просто невозможно. А троих очень близких мне людей схоронили в закрытых гробах. И пока я не приняла внутри себя эту смерть, я не могла снова возлюбить жизнь. Кроме всего прочего, помогли книги: "Война и мир" и "Очарованная душа". "Война..." вообще моя настольная книга: на ночь глядя открываю ее на любой странице и читаю - просто, чтобы успокоиться.

А в тот период очень, очень помогла именно "...душа". Вот еще из нее цитата: «Горе – как страсть: чтобы оно прошло, нужно им упиться, пережить его до конца. Но мало у кого хватает на это мужества. Этот пёс всегда голоден и зол, потому что люди кормят его только крошками со своего стола. Побеждают страдания те, кто дерзнул отдаться ему целиком, дерзнул сказать ему: “Я принимаю тебя. И оплодотворяю тебя”. Это мощное объятие творящей души грубо и плодотворно, как физическое обладание».

И еще: «Когда страдание доходит до высшей точки, оно неизбежно начинает спадать. От него либо умирают, либо привыкают к нему». Я не стала привыкать. Я его переросла. Наверное, молодость!.. Живучая...

Эту реплику поддерживают: Светлана Пчельникова, Alexei Tsvelik

Анна, спасибо. Начинала несколько раз читать Ваш пост, не могла. Возможно, Ваши слова помогут мне оформить свой опыт переживания Смерти, то, что и привело в психотерапию. Не скажу, что справилась на все 100%, но могу удерживать и никому из близких не мешать... У меня тоже было три смерти подряд, последний - папочка. Он умер и рухнул мир.Несколько лет засыпала с просьбой: "Папочка, забери меня к себе"... Всё расплакалась...Но родился внук.Этот комочек счастья и любви, и точно знаю, что в его душе есть частичка души моего отца. 

"Он умер и рухнул мир".

Удивительно, как мы с вами в этом похожи! Как ребенок - чьё-то дитя! - я тоже реализовалась именно через отца (пожалуйста, ничего от эдипова комплекса, увольте!). Просто с его смертью стало понятно: полмира куда-то ушло, и я, как цапля, осталась стоять на одной ноге - осиротела...   

Верите ли, Гузель, я не боюсь смерти, но с уходом моего отца я стала намного больше дорожить своей жизнью - потому что знаю, что она значит для моих детей, что им предстоит перенести...  Абсолютно удивительно, как два этих понятия существуют в постоянной диффузии вдруг в друга: жизнь и смерть. Лично я в этом дуализме вижу гораздо больше витальности, нежели в tanatos-эскапизме здравствующих. 

Эту реплику поддерживают: Гузель Махортова

Анна, какой Эдипов комплекс:-(. Я тоже дорожу жизнью ради детей, внуков...И потихоньку начинаю готовить к неизбежному...

Конечно, трагический опыт невозможно полностью метаболизировать... Просто многие боятся жить, потому как боятся умереть...

А про схожесть. Ещё, когда Вы в одном из комментов написали , что Ваш папа в последние годы огородничал... Мой мир стал намного скуднее без папиных солений и варений. И никакие фуа-гра и мраморные сыры их не заменят.

Если позволите, приведу миниатюру Кортасара из "Жизни хронопов и фамов":Не без труда один из хронопов изобрел жизнемометр. Нечто среднее между термометром и манометром, картотекой и curriculum vitae. К примеру, хроноп принимает дома фама, надейку и языковеда. Используя свое изобретение, он определяет, что фам является инфражизнью, надейка - паражизнью, а языковед - интержизнью. Что касается самого хронопа, то он может быть отнесен к слабому проявлению супержизни, но, скорее, в смысле поэтическом. Во время обеда хроноп с наслаждением слушает сотрапезников, беседующих, по их мнению, на одну тему, а на самом деле кто в лес, кто по дрова. Интержизнь пользуется такими отвлеченными понятиями, как дух и сознание, что для паражизни равносильно звуку дождя, слушать который тоже дело тонкое. Разумеется, инфражизнь то и дело просит передать ей тертый сыр, а супержизнь разделывает цыпленка со скоростью сорок два оборота, по методу Стенли Фитцсиммонса. Покончив со сладким, все прощаются и отправляются по своим делам, а на столе после жизней остаются лишь разрозненные кусочки смерти.

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff

Спасибо, Аня! Комментировать, действительно, сложно. Эти важные вечные вопросы... Но ты смогла искренне и сильно побудить задуматься над ними. Думаю, не у меня одной после прочтения всплыли в памяти свои личные потери, осознание чего-то несделанного для ушедшего близкого человека, случившиеся в своей жизни похороны....

Жду продолжения.

Эту реплику поддерживают: Анна Зарембо, Инна Пополитова

Ларчик, ты и вправду успела узнать меня за время нашего общения!.. Целью этой публикации было именно это: скорее, рассказать не о лично моём, но заставить каждого ("заставить" не очень подходящее слово - прости, но я не буду тратить время на подбор другого) вспомнить что-то абсолютно своё. И, судя по молчаливой и очень личной реакции читателей, у меня это получилось: достучаться до сердец... Как же я вам всем благодарна за эту обратную связь! 

Эту реплику поддерживают: Лариса Бабкина

Дорогая Аня, Вы действительно заставили меня

вспомнить что-то абсолютно свое. Я тоже пережил ошеломляющую смерть. тоже в десятом году и тоже зимой. Но описать ее так искренне, так откровенно, как Вы, я не мог и,наверное, никогда не смогу.Может быть, потому, что она вовсе не укрепила во мне желание жить,смерть просто стала мне безразлична (я говорю о собственной смерти). Как я тогда думал "лучше бы я умер", так и сейчас думаю.Хотя моему правнуку скоро уже три месяца.Но она-то уже не увидит, как он смеется...

Эту реплику поддерживают: Надежда Рогожина

Александр Львович, простите за самонадеянность, но мне кажется - я чувствую, о ком Вы говорите!..  Да упокоится она с миром...

Судя по Вашим словам , а также комментариям Гузель Гузель Махортова, смерть самых... самых близких - не повод размыкать уста, как написал в самом первом комментарии Алеша Буров Алексей Буров. Да, это не повод - это невозможность...   невозможность жить, как прежде. И ты просто продолжаешь это делать в какой-то степени по инерции - идя вдоль своей собственной великой китайской стены. С рождением детей мне стало ясно, что если и есть возможность пережить наяву свою собственную смерть, то это похоронить... Даже не хочу озвучивать эту мысль!

То, что произошло во мне с известием о смерти моего папы, иначе как  обрушением я назвать не могу: как будто сошла лавина, которая погребла под собой очень многие мои представления, и когда я очнулась от снизошедшего на меня горя, мне осталось лишь принять тот факт, что жизнь больше никогда не будет прежней.

В этом своём рассказе я описала эмоциональные реакции на смерть близкого друга: в изменениях, которые вследствие этого во мне произошли, так или иначе есть созидательный импульс - шаг к эволюции собственной личности (в формате осмысления произошедшего). На мой взгляд, когда мы теряем САМЫХ родных, никакой эволюции нет - остается только Принятие: именно так, с большой буквы... И через призму этого Принятия мы начинаем по-другому смотреть на мир.

Знаете, Александр Львович, несмотря на всю любовь к абстрактным размышлениям (которая реализуется через чтение Ваших книг - в том числе!) ничего предметнее своей собственной жизни и воплощения в реальность моего мировоззрения для меня нет - наверное, как и для любого думающего человека. Именно это я и хотела озвучить: необходимость поимения основоплагающих нравственных принципов в качестве базиса, и затем - воплощения представления об этих принципах в формате надстройки. Feedback от жизни не заставит себя ждать: как говорят марафонцы - от себя не убежишь.  

Эту реплику поддерживают: Гузель Махортова

Анна - талантливый человек, талантлив во всём!

простите за эту избитую фразу.. но я своими словами не смогла лучше выразить своё ощущение от вас.. вашего текста.. ваших платьев..

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff

Светлана, в этом месте Володя Генин обычно говорит: "А еще я вышиваю крестиком!". А вот я, Света, отменно готовлю... ))) Это я так витальную ноту вношу, чтобы разрядить обстановку.

Спасибо вам огромное за эмоции - значит, все не зря!