Все записи
21:33  /  12.12.14

2789просмотров

Боль нежна, или Реквием по артисту

+T -
Поделиться:

                                                                              

 В  своей предыдущей истории «Смерть – это с другими» я рискнула коснуться темы смерти близкого человека, чей внезапный и трагический уход в считанные дни совершил переворот в моей духовной жизни и заставил взглянуть на окружающую реальность по-другому – с позиции Всевидящего Ока. Это ощущение всеохватного «взгляда сверху» длилось всего секунду, но последующий катарсис меня просто перепахал. Еще до публикации здесь, на «Снобе», в один из вечеров у меня дома мы с друзьями обсуждали эту тему: оказалось, каждому  хотя бы однажды довелось пережить нечто подобное. Разговор случился в те дни, когда при странных обстоятельствах умер замечательный актер Андрей Панин. И тут, за полуночным чаем, вдруг зашла речь о том, что, бывает, смерть совершенно чужого человека вызывает в душе чувство безвозвратной личной утраты – несмотря на то, что в большинстве случаев в реальной жизни никто из нас не был знаком с кумиром своей души. Каждый вспомнил что-то своё – вернее, кого-то своего… актера, писателя или музыканта, чей личностный потенциал и бесспорный талант оставил неизгладимый след в жизни, и с чьим уходом осталась в прошлом громадная эпоха личных переживаний. Я из своих самых последних потерь назвала Г.Г.Маркеса, Г.Вишневскую и Робина Уильямса… Но вот о двух фигурах, навсегда оставшихся в пантеоне моей памяти, хотела рассказать особо.

…В тот четверг, 11 февраля 2010 года, я была свободна от всяких дел и не спеша брела по Кингс-роуд от самого отеля, коротая время до вечерней встречи с Тамарой - своей  ближайшей подругой и помощницей в бизнесе… Этот район Лондона - самая окраина Челси - был мне почти не знаком: раньше я  сюда не забредала, тем паче,  жила здесь впервые - после того, как закрыла  свой шоу-рум в отеле «Вестбури»  и окончательно  съехала с Бонд-стрит. Утром, стоя у громадного окна своего номера и глядя на медленные, цвета ртутного серебра, воды Темзы, я невольно поддавалась их гипнотическому очарованию, в то же время отмечая внутри себя тоскливое предощущение чего-то дурного. И вот теперь, двигаясь навстречу грядущей неизвестности, наматывала очередные километры на свои видавшие виды «мартинсы».  

Галерея Саачи была по дороге, и я рискнула приобщиться к современному искусству - в который раз за жизнь!.. В тот день там давали восточный арт, и, после честно отбытых двух экскурсионных часов, я, наконец, с облегчением выбралась на улицу… Знакомые городские запахи – бензина, пыли и свежей выпечки вернули к реальности. Погода неожиданно испортилась, но всё равно хотелось немного побродить - чтобы как-то уложить внутри себя реакции на музейную экспозицию: я снова убедилась, что совершенно не в тренде - ничто и близко не вызвало во мне привычных эмоций от соприкосновения с искусством… а некоторые инсталляции и вовсе вызвали отторжение! Взять, к примеру, таксидермические опыты этой пакистанской скульпторши: громадная туша чёрной коровы с отрезанной головой… или старый чемодан с откинутой крышкой, набитый расчлененкой мула… И к смутному предчувствию какой-то беды добавилось дурное послевкусие от созерцания чужого неоднозначного самовыражения: на мой неискушенный взгляд – просто неудачной попытки автора создать новый «Чёрный квадрат». И теперь, чтобы перебить впечатления, я решила отвести себя в «Харродс»: там в продуктовом холле был один из лучших баров с морской кухней...  До нужной мне улицы был всего один перегон на метро, и я решила идти пешком: сделав круг по Слоан-сквер, повернула за угол, и тут же мне в лицо ударил плотный поток ледяного встречного ветра.

Еще сильнее похолодало и потемнело:  для двух часов дня лондонское небо висело в опасной близости от крыш домов, присевших под порывами февральского вихря. Так я брела вдоль витрин именных бутиков, врезаясь в воздушный противоток, и анализировала  последние события своей жизни: уговаривала саму себя, что всё – к лучшему, я всё сделала правильно, и моя теперешняя подавленность – всего лишь временная реакция на смену эпох. "Всё проходит, и это тоже пройдет!..".

Я не сразу увидела эсэмэску  от своего брата: начало фразы предваряла картинка – оранжевая рожица с погасшей улыбкой и громадными от ужаса глазами. «Александр Маккуин покончил с собой». Я словно на полном ходу врезалась в стену – от внезапной боли заволокло глаза, задрожали колени, и я вцепилась в телефон с такой силой, как будто это могло удержать меня на ногах… безотрывно смотрела на дисплей – до тех пор, пока надпись не погасла. Чтобы укрыться от ветра, толкнула дверь в первый попавшийся магазин и набрала номер Тамары. Та ахнула в ответ и кинулась к компьютеру: «Боже мой - правда!..Вот, послушай! - зазвенел в телефоне её голос. – «…дизайнер Александр Маккуин обнаружен мертвым в своей квартире в центре Лондона… Как сообщает телеканал SkyNews, предварительная причина смерти – самоубийство: 40-летний Маккуин был найден повешенным… Неделю назад скончалась мать Маккуина, что могло стать причиной депрессии дизайнера… Через несколько дней он должен был представлять свою коллекцию на лондонской неделе моды…».

Я снова вышла на улицу. Ветер швырял в лицо жухлые листья, обрывки газет и старые рекламные флайерсы – словно в черно-белом сне, город накрыло целое полчище гарпий. Казалось, весь Лондон уже знает об этой трагической вести и живет только ею: на лицах шедших мне навстречу людей я пыталась прочесть выражение скорби подобно той, которая охватила сейчас меня. При виде прижатых к уху мобильников и будучи не в силах разобрать рваные, мгновенно уносимые ветром фразы, мне хотелось думать, что все говорят только об этом.

Инстинктивно потянуло в места силы, связанные с Маккуином -  я знала, что в «Харродс» нет его корнера, и сменила курс… В «Харви Николс» весь первый этаж был декорирован под день Святого Валентина, и навязчивые продавцы от самого входа кидались к покупателям с образчиками своего товара. Я поднялась наверх, ожидая увидеть в отделе толпу поклонников дизайнера, однако всё было как обычно. Внутри корнера, огороженного вешалами с одеждой, с гимнастической грацией сновали два продавца. Всего одна  покупательница - итальянская сеньора лет семидесяти, с сухой и крепкой для своего возраста фигурой, облаченная в «Шанель» с головы до ног - проворно делала посмертные инвестиции в  маккуиновские аксессуары. Перебирая узловатыми, унизанными крупными перстнями пальцами знаменитые платки с черепами, ремни с литыми пряжками и тяжелые, свиной кожи, портмоне, престарелая матрона краем глаза следила за тем, чтобы каждый предмет  был упакован в отдельный пакет, и все чеки тоже были пробиты отдельно: «Поймите же, дата должна быть видна – это так символично!» – с силиконовой улыбкой разъясняла она продавцу, андрогинного вида  юноше с именем Sasha на бейджике. Потерянно потоптавшись внутри корнера, я побрела к выходу… задержавшись у кассы, высказала Sasha свои соболезнования. Он поднял на меня влажный, волоокий взгляд с подведенным нижним веком и нервным жестом откинул со лба длинную косую челку: «Да, мэм, спасибо! Это ужасно, ужасно!.. Вы себе не представляете - я просто в шоке! Мы все в шоке и вечером пойдем к флагманскому бутику – вы знаете, где это?.. Приходите, там все наши собираются. Ах, и зачем только я ей сказал?.. – и Sasha  повел своим оленьим взглядом  в сторону итальянки. – Теперь весь ассортимент переберёт!.. Да, кстати, мэм!.. Купите и вы себе платок - на память…».

Я поднялась на пятый этаж, в бар:  до встречи с Тамарой оставалось еще несколько часов - мы созвонились ещё раз и тоже решили встретиться на углу Пикадилли и Олд-Бонд стрит, у бутика Маккуина. Есть не хотелось совсем, и я попросила винную карту: взяла маккиятто, двойной «Джонни Уокер» безо льда и фруктовый коктейль.  Машинально достала «Пену дней» Виана - но чтение не шло...

Конечно, трагическая смерть Маккуина не могла считаться моей личной утратой - хоть я  была с ним знакома и отчаянно гордилась двумя нашими короткими встречами. В своё время меня представила Наташа Г. – байер двух культовых московских бутиков: восхитившись вещами моей марки и прикупив парочку лично для себя, Наташа от широты душевной провела параллель между моим стилем и дизайном Маккуина. Тогда я тотчас открестилась от чересчур лестного комплимента – пусть и потешившего мое тщеславие, свойственное каждому художнику: при всём том, что я знала себе цену, я всё же осознавала несопоставимость масштабов его творческого мышления и своего собственного. А какое-то время спустя, после одного из показов здесь, в Лондоне, Наташа буквально за руку притащила меня к нему в закулисье: вот тут я сполна испытала на себе непостижимую магию обаяния британского дизайнера!.. Если и были у меня кумиры в мире моды, то из ныне живущих им мог считаться только Маккуин. Из ныне живущих...

 ...Подобные чувства – одновременно скорби и причастности к некоей абсолютной, непреходящей во времени и пространстве ценности (когда причастность сродни причастию) я переживала чуть  меньше года назад, когда умер Олег Янковский.  А личная моя история с ним длилась без малого десять лет…

 ...Вечереющим воскресеньем, в конце августа 1999 года, я возвращалась по Кутузовскому проспекту к себе домой: было то самое, уже озвученное мною в предыдущем рассказе, «время смены эр и эпох» - до родов оставалось чуть больше месяца. По пути припарковалась возле частного минимаркета  с забавным названием «Хороший»: российский капитализм набирал силу, и по Москве вовсю раскидывали сети торговые сети – такая вот вам тавтология. А магазинчик  этот по-прежнему  неплохо выживал, оставаясь  местом изысканного прикорма для тех, кто мог себе это позволить. «Талгак» (неукротимое желание беременных съесть что-нибудь  эдакое!)  гнал меня в эти двери: невыносимо хотелось потешить себя развесными греческими оливками – чтобы в рассоле, да с целыми дольками чеснока  и с красным перцем!..

Был пятый час… густое, сонное  безвременье висело в перегретом, наполненном продуктовым дурманом воздухе – видимо, что-то случилось с кондиционером, и от тяжелого запаха сомлевшего на жаре хамона и перезрелых манго засвербило в носу... В маленьком зальчике было абсолютно пусто; в очереди передо мною –  всего один господин среднего роста, чеховской внешности и во всем белом: мятые льняные брюки, взмокшая на спине рубашка с воротником «апаш», пиджак из выбеленного льна, перекинутый через руку. Бог ты мой!.. Янковский!..

К тому времени всё это уже случилось: и «Зеркало», и «Звезда пленительного счастья», и «Мой ласковый и нежный зверь» (абсолютно культовый для меня фильм: А.П.Ч. – одна из главнейших святынь моего литературного иконостаса!), «…Мюнхгаузен», «Полеты…», «Ностальгия»…   Всё, всё!.. Мгновенно отяжелев, я всем телом приникла к квадратной колонне; где-то в гулких недрах магазина эхом вторили друг другу голоса кладовщика и продавщицы – она искала упаковочную бумагу, и мы с Янковским какое-то время оставались один на один. Вначале он мельком глянул через  плечо, рассеянно скользнув взглядом… затем снова обернулся, посмотрел на меня быстро и пристально… и вновь отвернулся, растворившись взором в темном дверном проеме напротив.  Легкая усмешка тронула губы: «Простите, что беспокою…  Не знаю, чем вы в принципе занимаетесь в жизни… но то, что вы делаете сейчас (и в этом месте он, опасаясь смутить меня,  слегка кивнул куда-то вбок – как бы на мой живот)… то, что вы делаете  – самое главное, что могло бы с вами произойти!.. Ну, и кого же ждёте - девочку?», - и,  удовлетворенно кивнув, принял из рук продавщицы три своих свертка. - «Ну что же - счастья вам, милая!»...

Потом я зачарованно смотрела через пыльное витринное стекло, как он вышагивал сквозь дрожащее марево умирающего московского лета к своей машине… из неё вышла Зорина – тоже вся в белом, заглянула в пакет со скудными его покупками, что-то, смеясь, выговорила, махнула рукой, и они уехали. «Янковский!», - выдохнула я, и дородная продавщица, водрузив на скрещенные руки необъятную грудь, с благоговением  подтвердила: «Он!».

В следующий раз я встретила его  через два с чем-то года  в «Ленкоме», на after party «Шута Балакирева»: фуршет устраивал московский «Английский клуб», членом которого я тогда числилась. В качестве свадебного генерала Янковский (только что  «царивший» на сцене в роли царя Петра – царивший во всех смыслах!) – чувствовал себя неприкаянно: опустошённый, выжатый ролью,  жался к стене - общался с очевидной натугой и вынимал руки из карманов только затем, чтобы поправить что-то в своей трубке. Сначала я не решалась подойти, но после двух рюмок коньяку набрала полную грудь воздуха и, чеканя шаг, направилась к нему… «Олег Иванович!..Два года назад… я была беременна: вы нагадали мне девочку и пожелали счастья… Так вот, отчитываюсь: у меня – вторая дочка, и я - счастлива!». Про счастье я соврала – на самом деле я только что ушла от отца ребенка… А Янковский сделал вид, что вспомнил и что не догадался про враньё – и я была ему признательна за то и за другое… И снова, как в тот раз в магазине, подивилась прозрачной глубине его взгляда: в нём были одновременно и неподдельная вовлечённость в сиюминутные переживания своего визави, и, в то же время,  какая-то отстранённость, дающая возможность самому собеседнику взглянуть на себя со стороны и оценить вечность момента - или его преходящесть...

А в третий и последний раз я видела его в театре, в «Женитьбе» в роли Жевакина: том самом легендарном спектакле  в феврале 2009 года… легендарном, потому что – последнем. Мы с дочкой сидели в шестом ряду, в левой стороне партера, и всё видели… Как Олег Иванович подошел к самой авансцене (аккурат перед нами!) – в нелепом своем линялом  голубом мундире из «перелицованного аглицкого суконца», дурацких квадратных штанах, разбитых штиблетах… с бутафорскими бровями на желтом, изможденном лбу, и нимб из всклокоченных, высвеченных софитами волос венчал его изящно вылепленную главу… Глядя куда-то за пределы зрительного зала – в самую глубину своего сердца! – и, стараясь удержать дрожащий подбородок и слёзы в горящем меж набрякших век взгляде, он произнес положенную реплику: «Жаль!.. Ах!.. как жаль уходить от  вас! Прощайте!..». Мы тогда ничего не знали: что три месяца назад ему был поставлен смертельный диагноз… и что осталось тоже ровно три месяца, и прощается он сейчас с нами - своими зрителями. Навсегда…

Время остановилось, публика оцепенела… вспыхнули  и тут же погасли аплодисменты: так падают звезды... 

 

 

   

…Об этом всём я вспомнила, когда высокий толстостенный «хайболл» с коктейлем – такой уязвимый и хрупкий в громадной руке чернокожего официанта - спорхнул на мой столик в сопровождении крошечной чашечки  кофе и бокала с виски.  Одним глотком я опрокинула в себя алкоголь  и придвинула бокал с ярко-желтой мерцающей жидкостью: на самом его краю, прикрепленная декоративной прищепкой, сидела бледно-голубая бабочка – artificial, разумеется (через десять месяцев рисунок крыльев этой бабочки, выведенный моей рукой, ляжет на мёртвые Полинкины веки). Я аккуратно её отцепила и заложила меж страниц своего ежедневника - и тут же пришла эсэмэска от Полинки: «Знаю, что ОН для тебя значил, и что ты сейчас чувствуешь. Держись!..».  Я вытащила из пакета свежекупленный сверток, развернула фирменный папирус с логотипами «MQ», и черно-белый шифоновый платок соскользнул вниз, свернувшись невесомым клубком у меня на коленях.

...По дороге к Пикадилли я заскочила в супермаркет: из живых цветов были только мелкие подвядшие хризантемы и целая кипа антуриумов в конусовидных упаковках из жесткого полиэтилена. Один -  красный, крупный, с глянцевым, словно отлитым из воска лепестком, я и взяла. К бутику мы с Тамарой подошли почти одновременно: она – с завернутым в бумагу пластиковым горшком с мелкими розами. Мы коротко подивились отсутствию у дверей магазина обещанной Sasha толпы: три-четыре одиноких гея, пряча продрогшие лица в высокие воротники маккуиновских бушлатов, неприкаянно топтались напротив глухих витрин; толстозадая девушка с прыщавым лицом и в очках позировала подруге – на фоне таблички с официальными извинениями в связи с временным закрытием магазина… и еще одна девушка с профессиональной камерой с пристрастием просеивала через видоискатель удачные ракурсы. Мы с Тамарой положили цветочные свертки к порогу магазина - и были первыми в мире, кто принес Маккуину цветы к его главному магазину. Девушка с камерой деликатно выждала нашу минуту молчания и затем, отпустив нас с Тамарой шагов на двадцать, защелкала затвором.      

Весь мой следующий день был плотно укомплектован деловыми встречами: прочесывая центр Лондона и оставаясь вещью в себе, я то спускалась в метро, то выныривала на поверхность, краем глаза успевая отслеживать траурные красно-черные заголовки на газетных развалах: «Маккуин умер… Да здравствует Маккуин!».

… Эту (свою!) фотографию в газете я опознала сразу – и буквально приросла к асфальту у киоска на «Оксфорд сквер»: мой одинокий антуриум – «мужской» цветок, символ мужского счастья, успеха, крепости духа и процветания – лежал у порога бутика Александра Маккуина. Никто в целом свете не знал, что этот цветок – от меня, и вот оно - документальное признание Вселенной, что я – есть,  я – здесь, на своем месте… она меня слышит - мой призыв, мою нежность и боль, и такой своей приземленной реакцией (газетной публикацией) сейчас подтверждает, что я по-прежнему вовлечена в орбиту  мироздания, участвую в ее рождениях и смертях. И я призналась самой себе:  чем сильнее моя культивируемая страсть (опять же – следствие собственной гордыни!) воображать себя демиургом в юбке, тем более я чувствую потребность оставаться дщерью в длани Господней  – под покровом Его принимающей любви и защиты.

И, прежде чем ехать в отель – одеваться к прощальному ужину с Ее Королевским Высочеством, посвященному завершению моей карьеры модного дизайнера, я ненадолго спаслась в толпе британских клерков, привычно отмечающих у входа в паб начало week-end. Взяв себе полпинты ирландского эля, уселась на парапет… К вечеру распогодилось: свинцовое с утра небо ослабило свои тиски, и солнце, пробившись сквозь ватное одеяло облаков, развернуло громадный золотой веер…

А я, держа двумя руками бокал, вспомнила вечные поминальные стихи Джона Донна: "...Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай меня никогда, по ком звонит колокол: он звонит по тебе».

 

Комментировать Всего 2 комментария

Хорошо. Янковский уже хотя бы по сыграным ролям с их спецификой - глыба. И вообще приятный текст, ибо не придуманный. Только мое русское ухо немного резанул холл с морепродуктами в Харродсе. Все же для нас холл - это всегда этаж при входе, а в Харродсе легендарный бар на последнем этаже.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

"Трудности перевода"

Сережа, спасибо! В первоначальном варианте все аутентичные названия были на английском языке: т.е., "Харродс" - это Harrods, а гастроном на первом этаже - Food Hall. До публикации 2-3 человека читали текст и посетовали, что спотыкаются о незнакомые слова (хотя один из них, вроде бы, владеет английским). Пришлось "перевести" на русский... хотя мне, к примеру, это "Вестбури" (Westbury Mayfair) - название отеля, где базировался мой шоу-рум, тоже режет ухо...

Но в данном случае вы, скорее всего, правы: нужно было написать "гастроном", что ли...