Скоро три года, как мы с женой живем в Лондоне. Ей тут нравится, но чем дальше, тем чаще я слышу в ее голосе ностальгические нотки. Идем вдоль ограды Каледониан-парк, она вдруг останавливается и так мечтательно произносит: «Ой, как похоже! Вот тут стадион “Наука”, а там за углом Тимирязевские пруды». Меня это начинает уже слегка раздражать: стоило ли тратить столько сил и времени на переезд, чтобы тут же начать вздыхать, как хорошо было дома? Жена, по чьей инициативе мы и уехали, начинает тосковать по Москве, а я — совершенно нет, и от этого в нашей семейной жизни происходит дисгармония. Но возвращаться в Россию я не собираюсь.

Я совершенно согласен с Ильей Колмановским в том, что российская жизнь чрезвычайно насыщенна и на это подсаживаешься. Похожая аргументация была у Марка Эймса, главреда eXile, лучшей российской газеты, по странному стечению обстоятельств выходившей на английском (поэтому читать ужасно смешные, острые, зачастую довольно злые и чудовищно неполиткорректные наблюдения за российскими реалиями второй половины 90-х могли только несколько тысяч московских экспатов и их продвинутых местных друзей). Эймс восторженно описывал Россию как лучшее место в мире, где все мужчины хотят с тобой выпить, женщины — переспать, а невероятные возможности, немыслимые дома в Америке, поджидают за каждым углом. Закончился этот десятилетний угар либертинства тем, что в Минпечати наконец завели сотрудника, знающего английский, eXile немедленно закрыли, а Эймсу пришлось покинуть любимую страну.

Однако наличие безграничных возможностей при практически отсутствующих правилах игры порождает атмосферу непрерывной борьбы за каждое мельчайшее благо. И это сильно утомляет. Любое бытовое действие, которое в Лондоне выполняется практически бессознательно, в Москве требовало нешуточных душевных, а то и физических усилий. Поиск парковки у супермаркета, вызов такси, заказ еды в ресторане — все это лотерея, в которой можно выиграть нужный исход, а можно проиграть и вместо ожидаемого результата получить безобразную разборку с мелкой сошкой, одержимой комплексом вахтера. А можно и просто проиграть, без всякого шанса что-то выиграть, если оказаться не в том месте и не в то время. Проблема в том, что таких мест и времен становится все больше, по мере того как блага и жизненное пространство достаются более оборотистым поклонникам безграничных российских возможностей.

А я совершенно лишен предпринимательской жилки и авантюризма, меня эта непредсказуемость не стимулирует, а, напротив, крайне утомляет. И не просто утомляет. Мне 30 лет, и около одной пятой части моих родственников, друзей и знакомых мужского пола не дожили до этого возраста. Это чудовищная цифра, немыслимая за пределами России. Самый ценный, самый хрупкий ресурс любой страны — молодые трудоспособные мужчины в этой гонке сходят с дистанции десятками, сотнями, тысячами. Я не хочу стать одним из них. Мне хочется жить по правилам, и Лондон мне такую возможность по большей части предоставляет. Здесь тоже, конечно, как в любом мегаполисе, хватает и хамства, и головотяпства, а метро постоянно ломается. Но мне нравится, что все на каждом углу говорят друг другу «пожалуйста» и «спасибо», а прохожие не отпрыгивают испуганно в сторону, если им улыбнуться, и не видят во мне только потенциального конкурента в борьбе за сиденье в маршрутке. Мне нравится, что мой сосед сверху — ямаец, сосед снизу — поляк, квартирный хозяин — индиец, и все, включая меня, считают себя настоящими лондонцами, и никому даже не придет в голову называть друг друга понаехавшими. А если я вдруг заскучаю от всего этого приторного добра, то всегда можно сходить за какой-нибудь бюрократической мелочью на Кенсингтон-Гарденс, в российское консульство. Там вечно раздраженный чем-то Карлсон за пуленепробиваемым стеклом гаркнет «вас много, а я одна», и всю ностальгию как рукой снимет. Сильно не хватает только друзей, но ведь есть пьянки по скайпу, да и я не в Новую Зеландию уехал, тут три часа с копейками лету из Москвы.

Мне кажется, я наконец нашел для себя удобный формат взаимоотношений с родиной: чуть издалека, но не с другого конца света, в прямом и переносном смысле. Примерно как зрелая семейная пара, которая живет вместе, но спит в разных комнатах, потому что жена храпит, а муж пукает. Мое решение чисто прагматическое, оно не имеет отношения к патриотизму. Я ведь уезжал не любыми способами, лишь бы из «этой страны», и приехал не в рай земной, в этом я себе прекрасно отдаю отчет. На самом деле у меня столько же оснований считать Россию «своей» страной, сколько и Британию. Я не обрабатываю землю и не защищаю ее с оружием в руках. Поэтому гражданство и место жительства в современном мире — это что-то вроде абонемента в фитнес-клуб. Не нравится в одном, там вечно заняты тренажеры и воняет потом — ну так пойди в другой. Да, мне нравится бытовой комфорт и спокойствие, и я не вижу причин этого стыдиться. При этом я прекрасно понимаю, что рано или поздно я все-таки куплю билет в один конец до Москвы.