Меня все зовут – Ира. Я родилась в Ялте. Несмотря на мои сорок, я все еще чувствую свою красоту в глазах многих, кто смотрит на мои бикини. По моей внутренней статистике восемь из десяти. Украинский Юг внес свою лепту в ген моей красоты. Мой покойный отец имел теорию, что самые красивые женщины родом из Ялты. На горе Ай - Петри замыкаются специальные меридианы красоты. Тучи упираются своими кучевыми боками в крымские горы, обрушиваясь дождями на Ялту, перенося эти самые меридианы на всех, кто не успел забежать под навес или спрятаться под крымские пихты. Поскольку так много девочек годами попадали под Ялтинские дожди, то из них в итоге должны были получаться в будущем прелестные женщины. Такое было доказательство у моего любимого папы. Сейчас я грущу, вспоминая свое Украинское (Крымское) прошлое. Я всегда печалюсь, и даже иногда плачу, когда вспоминаю Крым, Папу, Гурзуф и май. Особенно Май.

Я люблю Крымский Май и начало Июня. В Крыму я всегда открывала купальный сезон в конце весны. Уже к началу Июля я всегда была, как шоколадка “Вдохновение”, ну может быть чуточку светлее.

Уже, как пятнадцать лет я работаю проституткой в Голландии. Я не люблю это слово - проститутка. Каждый год, в конце декабря я даю себе слово, что с первого января будущего года никогда больше не пойду на свою работу. Но почему – то, всегда обманываю себя...

Моё окно находится на углу узенькой улочки в самом сердце квартала “Красных фонарей” Амстердама.  Напротив моего окна пивной бар. Подобных баров очень много. В нем всегда полно народу, особенно в дни футбольных матчей. Люди разогревается перед игрой. Их ожидает поход на стадион «Арену», где играет их любимый

Ajax

. Голландцы больше по пиву. Потому кругом очень много открытых туалетов представляющих собой, оборудованный сток в земле. Последний закрыт только лишь с одной стороны куском выгнутого железа в человеческий рост. Уриной пахнет за версту, но зато чисто вокруг.  Если прижаться к моему окну правой щекой и посмотреть влево, то можно увидеть мостик через узкий канал и купол католического собора. На крыше всегда много голубей, ждущих остатка хлеба и другой снеди от многочисленных туристов. Храм большой и высокий, не использующийся в настоящее время для Богослужений. Базилик приспособили сейчас для фото выставок и вернисажей. Мое рабочее убранство представляет из себя совсем малюсенькую комнатку, небольшую вешалку справа, при входе, рукомойник слева, биде и по середине кровать с массивным зеркалом в рамке под старину. Высокий барный стул, на котором обычно раздеваются клиенты.   Для постоянных моих посетителей я всегда вешаю на окно небольшую букву “

I

” на присоске – знак, что я есть, но у меня клиент, я занята. Через стенку работает литовка  Юрайта. Я называю ее Юрой. Юре лет двадцать пять. Она чуть толстовата в ляжках, со всеми признаками начинающегося целюлита, но она все равно стройная. Сейчас у них свободный въезд в Европу. Много “Юр” ринулись сюда в Амстердам, отбивать наш хлеб. Иногда, когда мне скучно, и нет клиентов, я стучу ей в стенку (тук – тук – тук). Три раза, потом пауза и снова (тук – тук – тук). Она приходит и мы “лесбияним”. Мне нравится быть с ней, а ей со мной. Она даже меня ревнует к стонам, которые я издаю с клиентами. Мои эмоции слышны, из за тоненькой деревяной двери внутри. Стоны я издаю не просто так, а только от удовольствия. Я заметила, что это происходит только с постоянными клиентами, и то не со всеми. А вот еще (забыла): в моей конуре есть магнитофон. Старый кассетник

SHARP

. Магнитофон достался мне от знакомого моего знакомого, который купил его в самые застойные советские времена, за чеки в “Березке”, приехав из Индии. Он вполне еще пашет и не жует пленку. У меня всего две кассеты. На одной Друппи – итальянец, а на другой Супер Макс и Крис Де Бур. Они мои любимые, особенно Друппи.

У меня есть дети и муж. Дети не догадываются о моей профессии. Муж мой Голландец. Его зовут Виллем. Виллему – тридцать пять. Он раньше работал то ли в финансовом холдинге, то ли в какой – то ипотечной компании. Но недавно его оттуда поперли, сократили значит. Виллем знает о моей работе и сейчас живет за мой счет. Иногда он привозит меня на работу, высаживая возле центральной станции. Дома все на нем, я прилично устаю на работе. Не знаю, как будет в дальнейшем, но меня устраивает, что он иногда даже меня купает в ванной, а я в это время засыпаю. Секс с Виллемом – моя обязанность. Я ее выполняю, а он хочет меня всегда. Но я все равно богаче, чем он.

Моей старшей дочери Оле двадцать один. Оля учится в Ляйденском университете на медицинском, а сын Слава еще в школе. У Славика большие способности к языкам и сейчас он изучает Японский. Ему всего тринадцать, и я хочу в следующем году отправить его в Токийский Колледж. Это стоит денег, но они у меня есть.

Раз в два месяца я уезжаю в Люксембург и кладу на свой счет выручку, оставляя часть денег на жизнь. За пятнадцать лет работы у меня скопилась приличная сумма. Я даже смогла выкупить свою трехкомнатную квартиру в Гааге. И еще получилось купить небольшую студию для Ольги в Амстердаме.

Моя услуга стоит пятьдесят евро, это не дорого, по сравнению с другими местами и предложениями. Обычно все длится не более, чем двадцать минут, за редким исключением, по обычной схеме. Существуют всякие надбавки, но это только, когда клиент хочет, нечто особенное. Случается такое редко. Среди моих постоянных клиентов большинство Голландцы. Даже есть один, которому за семьдесят три. Он всегда звонит перед тем, как прийти. Его зовут Ёб де Ёнг, что в переводе на русский означает Ёб Молодой. Ёб еще в приличной форме, хотя и местами дряхловат. Хорохорится и всегда приходит с алым цветком розы. Мне всегда от этого очень становится смешно, и я смеюсь. С ним процесс занимает больше времени, но я не могу ему отказать. Он мой клиент уже восемь лет. Часто он ждет меня до конца работы, сидя в пивном баре напротив, и провожает домой. На работу я приезжаю к двум, а уезжаю в восемь. В восемь вечера в Амстердаме начинается самый разгар, но мне нужно ехать, у меня семья.

Однажды из окна я увидела нашего соседа по подъезду, голландца Питера, и тут же задернула красную тяжёлую штору. Испугалась, что он меня узнает. Затем я ее чуть отодвинула, а он так и стоял напротив моего окна, соображая, потеряв знакомый образ моего лица. Я долго смотрела на него одним глазом из-за щели между шторой и рамой окна. Питер долго стоял и не уходил. Я даже начала материться про себя внутренним голосом, и вдруг он взял и ушел. Подействовало.

А совсем недавно, зашел тип, который сразу мне показался каким - то странным. Он зашел, а я улыбалась ему. Я всегда улыбаюсь клиентам. Не задавая вопросов, он скинул пальто и остался голым, в чём мать родила. Он не был грязным, но что - то такое странное было в нем. Может быть запах. Он не был приторным, как духи “Почули”, но был сладким и едким, как индийская зловонная палочка. Отдав мне деньги, тип этот сел на кровать. Потом попросил меня лечь. Накинулся сверху и начал меня душить. Двумя руками, как в самых дешевых детективах. Сначала я подумала, что это игра, или шутка. А потом, когда я стала задыхаться, то тут же врубилась - это маньяк. Я поняла, что сейчас умру, а он спокойно наденет свое пальто, тихо выйдет и хамелеонно пропадет в толпе. В Амстердаме это запросто. Я попыталась крикнуть, затем начала стучать в стену к Юрайте. У меня стал раздваться хрип. Этот жуткий тип придавил мой живот своими коленями, чуть ниже солнечного сплетения. Мне казалось, что хрип, который я издаю, очень глухой, но звучный, словно рык подранненой белуги. Мне повезло. Юрайта услышала мои стоны, выскочила на улицу из под клиента и позвала полицейских. Вечером меня долго тошнило, до рвоты. Я не могла есть. Уже потом, через два дня следователь сказал, что они благодаря нам, поймали опасного маньяка, которого искали три года. Я отошла, но не сразу, ожидая сочувствия от Виллема, а его не было. Голландцы скупердяи во всем и в чувствах тоже. Очень хотелось поделиться с кем – то, но рядом со мной, к сожалению, никого нет. Мне было важно отдать какому-то живому существу частичку своей боли и кусочек пережитого мной страха.

- Вам

нравится эта книга?

Я обернулась и увидела женщину, лет сорока пяти. Брюнетку, в кожаных перчатках, сидящую за соседним столиком. Она луквао улыбалась мне. Её яркая блуза, цвета Valentino Red под мягким, приглушенным барным светом, казалась мне чернильным пятном из зазеркалья в сером помещении.   

- Наталья Кирилловна, - представилась она.

- Ирина – ответила я, вообще то я не люблю Арбатову.

Мы долго с ней разговаривали о всяком разном. Наталья Кирилловна мне рассказала, что она богата и только в Амстердаме находит отдушину от своей Московской суеты. Она долго рассказывала, а я слушала и примеряла на себя.

У меня нет друзей, я одинока. В моем одиночестве есть свой уголок, свое одиночество. Я его представляю себе, как мой барный стул в темном углу. Там тупик. Вакуум. Есть воздух, но его там мало. Он там очень сперт и лишь изредка туда проникают лучики солнца. Я заметила, что этот свет всегда появляется после Пасты – Басты (итальянского ресторана). Полуподвальная забегаловка в центре Амстердама с официантами, которые профессиональные оперные певцы. В паузах они поют арии и модные песни. У меня в Пасте - Басте свой столик. В углу, с видом на узенькую изгибающуюся улицу. Напротив антикварный магазин с цветочным балконом. Все меня узнают в этом ресторане, но никто не догадывается о моей профессии.  Я слушаю музыку, пью итальянское Монте – Карло и довольствуюсь антипастой.

Кто -  то из официантов останавливается возле моего столика и исполняет для меня

Yesterday

when I was young Шарля Азнавура на французском. В этот момент у меня начинают ползти мурашки. Они ползут долго, по ногам и потом перелезают на спину. Доходят до шеи, и скрываются в моих волосах. Это признак лучей в моем вакууме. Это длится не долго. Когда песня заканчивается, еще несколько минут и все - их (мурашек) нет. Но я все равно всегда счастлива их появлению. Мои мурашки – это моя жизнь и мое одиночество.

Моя голова, вернее мои мозги постоянно заняты разными мыслями. Они там скачут совершенно беспорядочно, создавая иногда полный хаос. Подобный сумбур могут разгрести только профессионалы психологи. Это модно сейчас, обращаться к таким специалистам. Мне страшно и я им не верю. Юра всегда говорит, что я дура. Что я много думаю, что это на фиг никому в нашей суете не нужно. Но к сожалению, от меня мало, что зависит. Все всегда происходит в этом самом моем вакууме, когда меня там нет. В последнее время я стала меньше говорить и даже с клиентами. Только благодарю "спасибо", когда мне дают деньги. Иногда отвечаю мягкой улыбкой за комплименты, сказанные о моем теле.

В мае Голландия цветет так же, как и Крым. Первыми вылезают на поверхность крокусы и фиалки, за ними геоцинты. Затем на свет Божий появляются тюльпаны и розы. Воздух, особенно в деревнях, напоён цветочным ароматом и свежестью, особенно после частых весенних паводков.

Я сажусь в поезд Гаага - Амстердам. Глазею на проплывающие мимо разноцветные поля. Думаю о своем любимом Папочке и Гурзуфе. По моей спине медленно ползут мурашки. Они ползут долго, задерживаются, пока я чувствую холодок Черного Моря в конце мая. Лучики Крымского солнца проникают в мой Голландский вакуум. Легкие мои, словно шарики, наполняются свежей смесью запахов Голландских крокусов и Крымского можжевельника. От дома до работы всего один час десять минут этих самых мурашек - мой рекорд. Я выхожу на главную площадь перед станцией в Амстердаме, смешиваюсь с пестрой толпой туристов, спеша к своему окну с буквой Ï". 

I am addicted to Red…

 

2006 - 2010