У Пашки Соколова детство было радостное и безоблачное. Пашка был ребенком любви. Мать Пашкина, чередуя Блока, Ахматову и Ходасевича, вынашивала сына аккурат девять месяцев после свадьбы с Пашкиным отцом. Никакого криминала в Пашкином зачатии не наблюдалось. После родов на младенца накинулись многочисленные родственники: бабушки, дедушки, дяди, тети и родители, с прямой обязанностью вскормить – воспитать – поставить на ноги – выпустить в большую жизнь. Основными принципами Пашкиного воспитания была вездесущая ЛЮБОВЬ. Чувство это искрометное и жертвенное, заполняло все уголки Пашкиного существования. Родительская любовь к Пашке, любовь стариков к внуку, любовь к познанию от родителей через сына, к искусству, к природе, к труду легкому и тяжелому, к брату ближнему, и конечно же к любому зверью, птахам, собакам, котам, бабочкам, ежам, ужам, ящерицам, теряющим хвосты и квакающим лягушкам...

Свободное время тратилось на походы в зоопарки, зверинцы, на сборы гербариев, ловлю

и отпускание назад рыбы, на птичий рынок. Шестилетний Пашка жадно внимал проникающую во все его клетки любовь, посредством обширного интереса и хотения иметь всех этих живых тварей одновременно у себя дома, в однокомнатной квартирке. В какой то момент у Пашки появился Ёж. Вполне себе такой взрослый мужичок, топающий по ночам, лакающий молоко из блюдца, и оттопыривающий иголки при первом Пашкином приближении. Ежа назвали Крест. Почему так, никто уже и не помнит. Но факт остается фактом. Крест будил по ночам Пашкиных родителей, своими походами под ихний диван, шурша бумажками, фыркая и издавая звуки, похожие на звуки стучащих каблучков о лакированный паркет. Была осень и Пашкины родители уговорили сына отпустить Креста в лес, на волю. Пашка долго стоял и глядел вслед убегающему вдаль ежу. В какой – то момент Пашке даже показалось, что Крест остановился, и из под ельника грустно поглядел в Пашкины детские глаза...

Некоторое время семья Соколовых не принимала в свое жилище никаких живых тварей. Пашка ходил ежедневно в детсадовский зооуголок, кормя там небольшую, темно зеленую, сухопутную черепашку по имени Клава. Клава радовалась Пашкиным приходам, особенно когда получала сваренное крутое яйцо, которое Пашка разрезал на маленькие кусочки, для Клавиного же удобства. Нянечка Зина, завидя Пашкиного отца, каждый раз говорила:

-       вот какой натуралист растет, того гляди академиком станет...

Соколов старший только улыбался в ответ, торопя сына надевать одежду для улицы. Они шли домой, Пашка крепко держал отца за руку, уговаривая его, пойти в ближайшее воскресенье на птичий рынок. В каждом уважающем себя городе, обязательно есть животный базар, где продаются кошки, собаки, рыбки, хомяки, мыши, ручные крысы, кролики, цыплята и обязательно птицы всех разновидностей от простых замученных воробьев до хохлатых попугаев, ярко окрашенных говорящих и молчащих, но всем своим видом, показывающих превосходство над своими пернатыми собратьями. Птичий базар, всегда заполненный теми, кто продает, и теми кто покупает, а так же просто шатающимися по рядам, глазеющими и теми, кто пришел купить корм, для уже имеющихся питомцев. Пашка никак не мог придумать, зачем люди продают зверье. Ведь это так не честно, предательски по отношению к ним, - думал Пашка. Он ни раз задавал этот вопрос папе, а Соколов отец, улыбаясь, отвечал что-то не особо внятное, типа того, что зверья всегда больше, чем самих людей и меньшого брата нужно обязательно куда то девать.

-       но почему их нельзя просто дарить? – настойчиво пытался узнать Пашка.

Продавцы, которые продают, не любят тех кого они продают – утверждал Пашка.

И вот тут у Пашкиного отца не оставалось никаких аргументов, и он смущаясь правильности Пашкиных выводов, говорил: наверное, сынок, ты прав. Но так устроен, к сожалению, мир в котором мы живем. Часто люди продают тех, кого они любят, а может быть они не любят, потому и продают...

            Пашка останавливался у коробок с котятами, которые только продрали свои, еще слезящиеся глазки, и дергая отца за карман пиджака, просил его: давай купим вот этого серенького, погляди какой он беспомощный и красивый. Котята ползали друг по другу, издавая тонкое мяу, мяу. Хозяйка коробки, толстая, не очень опрятная, в подраном оренбургском платке, тетка, закуривая приму, протягивала этого серенького, выпускающего коготки котенка:

-       да купи сынуле котика, дорого не прошу трояк всего. Настоящий сибирский, будет мышей ловить, а по вечерам ноги греть. Известия постелите в коробку, он через день туда ходить будет. Слышь, мужик, не жлобись, купи, а...

Пашка жалобно глядел на отца, но Соколов старший был непреклонен, и тянул сына дальше, со словами: пойдем лучше на пернатых поглядим, может кого и купим. Пашке все равно было кого покупать, ему важно было заботиться и любить, так его научили, и эти два понятия преследовали его по жизни, не сознательно, были рядом, формируя его мысли, а значит и душу.

            В птичьих рядах стоял гомон, свист, клювье перещелкивание и треск о металические прутья клеток. На краю ряда стоял старый седой мужик в рванном морском бушлате, на плече которого сидел огромный гордый сокол. К ноге сокола была привязана веревка, спускающаяся узлом к ремню продавца. Сокол медленно вращал головой слева направо и назад, рассматривая прохожих, изредка закрывая глаза. Чуть далее в огромной клетке суетились желто зеленые канарейки, издавая протяжные трели. Напротив, через проход, в высокой, узкой и ржавой клетище, еле вмещаясь, и мешая другу другу, ходили две белогрудые сороки. Сороки толкались, бились большими плотными крыльями о прутья, издавая сорочьи стоны и покаркивания. Далее, по ряду следовали попугаи, большие и маленькие, разных цветов, в основном желтые, как лимоны, с привешенными к главной обители, маленькими домиками для вывода потомства. Самец попугай то и дело выпархивал из домика (роддомика), собирал зерна, снедь, соломки и залетал с огромной скоростью назад к своей жене. Потом следовали воробьи, чижи, щеглы и нахохлившиеся снегири. И лишь в конце ряда Пашка остановился перед маленькой, почти последней, клеточкой ловушкой, приютившей небольшую птичку, воробьиного типа и окраса, но с красным пятнышком на маленькой головке.

 

Птица, завидя Пашку, начала прыгать и издавать звуки: чив, чив, чев, чев, чув, чув. Пашка застыл перед птицей.

-       всего рубь, - сказал сутулый парень, лет двадцати пяти, хозяин пичуги. Вот последний остался. Всех распродал. Завтра пойду еще наловлю. Их сейчас в посадках полным полно. Они сейчас поближе к городу подались. Холода скоро. Ловить их просто, не то что снегирей. Эти пшено любят, как воробьи.

-       Это какая птица, что за порода? – спросил Пашка.

-       Чечетка. Она чечетку танцует, когда ее просят, - парень заулыбался. Я вобще то не очень люблю ими тороговать, но мне деньги по зарез нужны, и наклонившись к Пашкиному отцу, тихо добавил, я на Дальний Восток, на прииск собираюсь, вот и приходится собирать на дорогу, откладывать.

-       Пап, давай ее купим, я тебя умоляю, прошу тебя, я на колени могу встать. Ты же обещал мне, в конце концов. Ну хоть эту чечеточку, за рубль. Ты же сам мне говорил, что обещания нужно выполнять...

Соколов отец сдался, вынув из кармана металлический рубль с изображением Ленина, протянул его хозяину чечетки, и спросил: а клетки у вас случайно нет побольше, для этого танцора?

-       есть и клетка, погодите меня тут минут пять, я вам мигом от брата принесу, он у меня у входа на рынок ими торгует. Вам какую большую или среднюю?

-       Среднюю несите, - ответил Пашкин отец

-       Стоить будет три рубля. Я вам еще корму бесплатно для него дам, на первое время, - и с этими словами парень умчался в сторону выхода.

-       Как мы его назовем? - спросил Пашка

-       Ну это же твой питомец, ты и придумывай, - ответил отец.

Всю дорогу домой, в трамвае, а потом в троллейбусе Пашка, держа клетку на коленях, неотрывно глядел на пичугу, придумывя имя. Птица, забившись в угол, сидя на нижней жердочке, нахохлившись, не меняя позы, молчала, и как казалось Пашке страдала от обилия народа, запахов, троллейбусных позвякиваний и скрежета. Когда они пришли домой, то Пашка, забравшись на стул, водрузил нового жителя со своим жилищем на книжный шкаф. Папа, ловко согнув проволоку прицепил за прутья медицинскую баночку, предварительно наполнив ее водой. А в другую насыпал коноплиных зернышек и ольховых шишек.

-       я придумал, вскричал Пашка, мы назовем его: Чича!

-       Хорошо, пусть будет Чича, ты главное ему воду меняй каждый день, - заулыбалась Пашкина мама.

Чича отогрелся и начал скакать по жердочкам, издавая свои: чив, чив, чив, чув, чув, чув, чев, чев, чев. Поел, попил, долго плескался, набирая воду в маленький клювик, и снова без устали скакал, подкрикивая себе на своем птичьем. В какой то момент Чича повиснул вниз головой, разжал коготки и не долетев до дна клетки, ухватился за боковые прутья. Пашка стоял обалдевшим, глядя на своего нового поселенца.  

-       наш Чича эквелибрист, - сказал Пашкин отец.

Следующим утром, Чича проснулся раньше всех и начал не свет не заря чвиринькать, скакать по клетке и стучать своим клювиком по прутьям, словно металлической палкой по батарее. Спать уже никто не могу, отец Пашкин включил свет, и начал свой воспитательный монолог:

-       Чича, ты попал в культурную семью. Мы спим еще в шесть утра, пожалуйста прими это, и никого не буди никогда. Если ты себя так будешь вести, то я выпущу тебя к твоим собратьям в холодное зимнее утро...

Чича, от этого монолога, замер на верхней перекладине, а разбуженный Пашка начал подхмыкивать, натаскивая одеяло на голову. Трудно себе представить, но когда Пашкин отец лег назад в постель, Чича не издал больше не единого звука, а только ходил взад вперед по дну клетки, разбрасывая шелуху от семечек.

Настал момент, когда все решили, что Чичу можно выпустить в квартире полетать. Пашка открыл маленькую дверцу, и Чича стремглав бросился в полет. Он летал час или два пока не устал. Из комнаты в кухню и назад, цеплялся за гардины и двери книжного шкафа, садясь на люстру в кухне, раскачивая ее и падая камнем вниз. Затем Чича ураганом летел в коридор, начиная ходить по вешалке, повторяя свое любимое: чув, чув, чув, чув. История закончилась старым папиным воспитательным монологом:

-       Чича, запомни, ты можешь летать по квартире. Можешь иногда залетать в кухню, быть в коридоре, я даже разрешаю тебе ходить по моим шляпам, но тебе категорически запрещено гадить в этих полетах. Тем более, оставлять свои следы на моих любимых книгах, особенно на «Наполеоне» академика Тарле. При этом Соколов старший, улыбаясь, стер салфеткой следы Чичиного помета со своей настольной книги.

Уставший Чича, молча, из клетки, наблюдал и слушал Соколова, лишь только в конце, крякнул, по лягушачьи, и принялся за свои обычные водные процедуры. Клетку перестали закрывать, и Чича стал полноправным хозяином однокомнатной обители Соколовых. Птах перестал гадить в полетах, залетая в свою клетку – жилище, только для водных процедур, частых перекусов и ночовок. Особенно Чича полюбил прилетать на кухню во время общего ужина. На бреющем, выключая двигатели, Чича садился на край Пашкиной тарелки, и норовил своровать картошку или кусочек манной каши. Пашкина мать, которая изредка выкуривала сигаретку после ужина, была обрадована бесстрашной мягкой Чичиной посадке на горящую, только что прикуренную сигарету. Это ее настолько развеселило, что она побежала звонить своей подруге Свете, рассказывать, какие птицы бывают умными, по сравнению, с их лаборантшами.

            Прошло пол года. Чича настолько превратился в ручную птицу, что умащивался на Пашкино плечо, когда тот садился рисовать. Очень аккуратно переходил через голову, используя Пашкины уши, на другое плечо, заглядывая в банку с мутной водой, где Пашка мыл кисточку с акварелью. А когда семья ритуально садилась смотреть «Семнадцать мнгоновений весны», Чича обиженно садился на маленький телевизор «Рубин» и топтался по его поверхности, показывая всем видом, что главный он, а не разведчик Штирлиц. Все начинали смеяться, Чиче это очень нравилось, и он топтался еще более усерднее, подпрыгивая из стороны в сторону. Стоило кому – нибудь позвать: Чича! И довольная пичуга (Мересьевым) бросалась на зов, прилетала и садилась на голову, плечо или руку. Пашкин отец даже придумал фокус с Чичей. Он брал в губы маленькое зернышко и звал Чичу тонким свистом. Чича тут же прилетал, садился на папин нос и нежно доставал, торчащее зернышко из отцовских губ.

            Через некторое время все настолько привыкли к ручному Чиче, что все меры предосторожности были забыты напрочь. Пашкина мама не прикрыла форточку и семья не обнаружила Чичу дома, вернувшись с субботней прогулки. Пашка ревел навзрыд, родители старались его успокоить, но все было тщетно. Пашка заснул в слезах, ночью стонал и звал во сне своего любимца. А утром, проснувшись, все увидели родного Чичу, сидящего на клетке, радостного и храброго. После этого случая форточка часто оставалсь открытой и Чича свободно вылетал на улицу, всегда возвращаясь на ночь домой. Так происходило почти каждый день, долгое время. Пашка пошел в первый класс, прибавилось забот, домашних заданий. Чича стал обыденностью, частью жизни, все привыкли к друг другу и не представляли уже, как можно обходиться без Чичи. Позавтракав, Пашка уходил в школу, а Чича улетал на свою прогулку. Потом они встречались дома, за ужином.

            Но одним вечером, так должно было произойти, Чича не прилетел. Не прилетел он и на следующий день, и на день, который был за следующим и позже тоже. В какой то момент все перестали считать дни, предполагая самые худшие варианты: кошка, холод, силки и прочее. Все бегали в окрестностях, зовя Чичу, в надежде, что он найдется. Пашка даже ходил искать Чичу на птичий рынок, но увы. Там были чечетки, но не Чича. Пашкин отец предложил купить другого Чичу, но Пашка ответил ему по взрослому, что это будет настоящим предательством. В конце концов все свыклись с мыслью, что Чича улетел, уговорив себя, что Чиче будет лучше там, куда он подался. Прошло время, месяцы. Как говорится: время лучший лекарь! Пашка начал забывать о Чиче, переключившись на другие занятия. И вдруг, одним вечером, сидя на кухне, все услышали удары в окно: бах, бах и знакомое всем чив, чив, чув, чув. Отец открыл форточку и в нее влетел родной Чича, тут же уселся Пашке на голову и начал копошиться в его соломенной детской шевелюре. Каждый хотел потрогать Чичу, поцеловаться с ним, подержать мягкий птичий комочек в руках. Пашкина мать, как всегда, побежала звонить Свете с прекрасными новостями. Все легли спать, ликуя и радуясь, предварительно вытащив с антресоли, Чичину клетку. Чича весь вечер говорил на своем языке, перелетая с отцовского плеча, на Пашкину голову, а с последней на мамину руку. А утром, проснувшись, все обнаружили Чичу холодным, лежащим на дне своего последнего пристанища. Стало понятно: Чича прилетел умереть, в семью, к родным, отдав всем последний светлый и теплый вечер накануне. Мать вытащила из комода небольшую коробочку из под французкой пудры

Chanel

, уложила туда вату. Пашка взял безжизненное птичье тельце, положил в коробочку и они всей семьей отправились хоронить Чичу. Место для могилы предложил Пашкин отец, за домом, на пустыре, недалеко от лесной балки. Вырыв глубокую ямку, они положили туда Чичу в коробке, и засыпав, еще долго стояли, вспоминая: чив, чив, чив, чув, чув, чув, чев, чев, чев...

13.10.10

Голландия