Маленькое кафе, расположенное на центральной площади северного Голландского городка Алкмаар. Воскресное утро, начало Февраля. Плац перед большой католической церковью пуст. Сейчас в бывшем храме находится музей сыра. В летнее время здесь, проходят представления сырных торгов. В этот период огромное количество туристов и местных голландцев из соседних городков приезжает сюда, дабы посмотреть и окунуться в сырную историю Голландии. Редкие утренние прохожие в поисках уютных кафе и маленьких ресторанчиков. Утро, плавно переплывающее в день. Двенадцать часов по полудню. Я сижу возле окна, отодвинув не первой свежести занавеску, наблюдаю за площадью и красивыми серо зелеными стенами каналов, которые окружают площадь по периметру. Трудно представить, что если бы не эти каналы, то и не существовало бы этой площади, этой церкви и Голландии, как страны в целом. Творение рук человеческих, каналы - как вены в наших руках изрезали маленькое королевство вдоль и поперек. Поля, городки, села, города,  - все в каналах, мостах и дамбах.

Голландия, в моем сегодняшнем воображении (вполне себе изменяющаяся величина) - макет архитектурного институтского диплома, выполненный студентом отличником, начитавшимся “Старых мастеров” Фромантена.  Все мы, находящиеся внутри макета, куклы, живущие своими судьбами. Наверняка есть неосязаемый Гулливер, который сейчас может взять за шиворот кого-то из нас и пересадить из одного кафе в другое. Нам не подвластен этот театр, тем более его режиссер. Все вокруг маленькое, миниатюрное, красивое и ухоженное…

В моем кафе темно. Чем дальше вглубь, тем темнее. Странные люди, сидящие вокруг. Больше молчат или грустят - это не понятно. Кто - то с пивом, кто - то с кофе. Очень вкусный кофе варят в этом заведении. Хоть и из машины, но с дурманящим запахом, как от только что перемолотых кофейных зерен. За окном погода, не свойственная Февралю в Голландии. На улице тепло, безветренно и свежо. Внутри, все без исключения курят. Я попытался найти хотя бы одного – кто не дымит. Тщетно. Сигаретный дым в двенадцать дня, запах кофе, атмосфера конкретно взятого воскресенья, в этой конкретно взятой стране, изменяемая ли это величина…

Все мои мысли и рассуждения располагают писать. Я нахожу маленькие салфетки, огрызок карандаша и пытаюсь, что - то состряпать из своей головы. Выложить на бумагу, чтобы понять свои ощущения, переживания, до самой последней капельки…

Через две недели будет день рождения у моего отца. Это повод для того, чтобы рассказать ему о своих теплых и нежных сыновних чувствах. На самом деле, вроде бы ничего сложного нет, возьми да и скажи: Отец, я тебя люблю. Посторонний человек, например, прочитав или услышав, может сказать: "ну и что, а я тоже люблю своего отца". Поэтому сказать нужно, как - то не так. Сказать нужно много, но это все равно будет, что не сказать ничего. Потому, что все сказанное о моем отце будет до бесконечности мало, по сравнению с ним самим…

Мой отец - человек с огромным количеством тепла и доброты. Он проживает светлую и сильную жизнь. Это только сейчас он стал "бурчуном". Все многое, что я умею - это благодаря моему отцу. Научив меня мыслить чуть глубже, чем это может простой обыватель – это его основная заслуга.

За соседним столиком сидят двое. По - видимому, они муж и жена. Они голландцы. Полные и очень тучные. У мужика на среднем пальце правой руки надет огромный дешевый перстень. Он пьет пиво и дымит, как паровоз. Его спутница, с толстым слоем макияжа, старее себя самой лет на пятнадцать, пьет уже десятую чашку кофе и не отстает от своего мужа по количеству, выкуренных самокруток. По доносящимся до меня фразам, понятно, что они ограниченные в своих мыслях. Говорят они о каких – то наглых суринамцах, напавших на магазин в Амстердаме. Они спорят: муж утверждает, что это были турки, а жена стоит на своих суринамцах. Это спор до бесконечности. Диалог между ними происходит без аргументаций, без фактов, просто воскресный треп.  Только, что они закончили свой завтрак. Каждый съел по огромному белому батону с сыром и ветчиной. Трапеза прошла с явным удовольствием. Сейчас они ленно подтягиваются в своих плетеных креслах. По всему видно, что их ничего не волнует в жизни, кроме батонов, ленного курения и бесполезных воскресных спорах…

Я не защитил диссертацию, а мой отец так этого хотел. Он надеялся, на какое - то свое продолжение, а его нет. А ведь я мог. Но зачем?! Чтобы удовлетворить амбиции своего отца? Может быть, и надо было? Ведь на самом деле мне это ничего не стоило. Тем более что я ее написал, а потом решил, что мне это не нужно, бросив процесс, как ненужный, и выполненный в моем сознании. Одна маленькая черта характера, переданная моему отцу его матерью, могла не получить должного развития в нем, зато во мне - могла дать совершенный рост.

Наивные шестидесятники, не закаленные в тюрьмах и лагерях. Поколение добрых интеллигентов, верящих в своих правителей, подставляющие головы и мозги, как арбузные мячи под наковальни коммунистической идеологии. Его одногодки и он вместе с ними: начитанный, всезнающий и юморной. Он мог бы стать вторым Эйнштейном, если бы уехал учиться в Голландский Ляйден, а стал вот таким "бурчуном". Много обстоятельств, мешающих превращению в героя современности. Рождение в недоразвитой и убогой стране. Еврейство с рождения, борющееся с антисемитизмом в этой же стране. И вот его потолок, зато с какой гордостью: Доктор технических наук, заведующий кафедрой (на бумаге) - всего несколько месяцев перед вынужденной эмиграцией. Но есть нечто большее, чем все это. Когда-то один мой знакомый вор сказал: "… ты знаешь, я боюсь в жизни только одного. Если когда - нибудь, кто - то скажет моему сыну, что его отец гнида и ничтожество". Позже его сын умер в Израильском кибуце от передозы. Я все время думаю об этой его фразе. Эх, если бы обо мне, моему сыну говорили так, как говорят о нем, о моем светлом отце…

Грязные сплетни правят миром. Люди - куклы, которых все время душит злость и зависть, от успехов рядом идущих. Я марширую, а рядом говорят: "…вот повезло. Какой у него отец, зазырь. Мой то, бьет меня. Он у нас алкаш. И мать колотит каждый вечер. А у этого, ученый, поди, интеллигент. Добрый и не бухает". А я иду такой счастливый и гордый, несу флаг, а на полотнище написано: "Отец, уважуха тебе и моя бесконечная любовь". Это я – твой сынок, несу твое знамя. Я передам этот стяг твоему внуку. И он, будет нести его дальше, и все будут читать и завидовать: Дед, мои респекты тебе!

Старая голландская католическая церковь. Идет служба. Скрипуче играет орган. Глухой перезвон музыкальных труб под тусклыми дрожащими витражами. Много людей, голландцы, они все верят в Гулливера, потому и семьи у них крепкие и страна чиста душой. Маленький, года три, мальчик со светлыми волосами и голубыми еврейскими глазами, забегает в двери костела и кричит: "Пусть всегда будет мама!". Его голос не теряется в органных звуках, и все голландцы слышат этот непонятный им русский язык. Это твой внук. И я "по белому" завидую этой детской непосредственности, пугающей добрых лилипутов - голландцев. И мне кажется, что обязательно, где-то в Иерусалиме, или какой-нибудь другой, но обязательно синагоге, я забегу (с непокрытой головой), и крикну: "Пусть всегда будет папа!". Мой Папа! Самый лучший отец в мире.

Февраль, 2000 - 2011