Татьяне Филипповне Фоогд Стояновой

С любовью и преданностью...

Обыкновение – это некое человеческое движение, обусловленное какими – то схожими обстоятельствами, заставляющими отдельно взятого индивидума двигаться по повторенным до него пасторалям, линиям, звездам, ворошить историю, гены предков и конечно же пытаться разбираться в ошибках, что дано (на самом деле) немногим, а только глубоко сильным и отважным людям...

Такое определение я сформулировал для себя после четырехлетнего знакомства с матушкой Амстердмского Православного прихода Татьяной Филипповной. Мне повезло, я ее застал. Застал не просто, а близко, прикоснулся. Разговаривал, ходил к ней в гости, она приезжала ко мне (один раз по случаю освящения дома), наши параллельные миры скрестились, как Пастернаковские тени...

На мой детский вопрос, что тяжелее всего дается Вам во время Великого Поста, она, задумалась, улыбнулась и с паузой ответила: не курить!

Я перенес это на себя, бросив в очередной (Великий Пост) вредную привычку, стараясь доказать себе и ей, что это просто, главное захотеть, ведь все равно она рядом и все замечает...

Меня всегда к ней тянуло. Я смотрел на нее во время литургий, и после. Смотрел, как играют и живут ее глубокие морщинки. Я подсматривал за ней и завидовал ее великой мудрости и заслуженной мудрой старости. Я старался ближе стоять к ней на проповедях, глядел на ейные реакции и думал, что здорово находится большую часть жизни с церковными настоятелями под единой крышей: с мужем, и с зятем, какое же постоянство и преемственность, дышать одним свежим воздухом, наполняющим сердца и мозг глубиной суждений, ежедневными молитвами, и служением (нам) люду простому через Бога... Я старался быть к ней ближе, сразу, как только увидел. Это желание возникло само собой. Анализируя я понял, что Т.Ф. спасла меня от неудержимого желания бросить ходить в храм, бросить Православие, как путеводитель, как выбранный и разматывающийся моток пряжи. Я был подкован технически, начитавшись Библейских историй, наслушавшись псалмов, но я был новым в приходе. Став в очередь на причастие, читая про себя наизусть выученную давно причастную молитву, я медленно двигался к кубку и причащающим.

- готовились ли Вы к причастию, как Вас зовут? – спокойно спросил меня о. Сергий, глядя прямо мне в глаза

- да, нет, да... Леонид меня... – я стал заикаться, что – то выдавливать из себя.

Как – то все стало неуместно, затянулось. Пауза, прихожане за моей спиной, стоящие в очереди. Я чувствовал их взгляды и мне стало стыдно. Просто, по человечески обидно. Я чувствовал себя отличающимся от всех, стоящих в очереди. Мне становилось душно и все равно, что будет потом. Страх в сознании побеждал, вызывая пот на спине. В этот момент я не думал о будущем.

- Вы не уходите никуда после службы, я хочу с Вами поговорить, - обратился ко мне о. Сергий, мне нужно объяснить Вам...

Я попятился влево, за колонну, стараясь не глядеть на хористов, на прихожан. У меня было ощущение, что все в храме смотрят на меня. Облокотившись плечом о камень колонны, стараясь одновременно спрятаться от внимательных на себя взглядов (так мне казалось)....

Пот мой катился градом, и шум стоял в речах...

Тонул я неизбежно в иконах и очах...

И тут меня окликнула Т.Ф., улыбаясь:

- со мной тоже такое бывало и не раз. Не обижайтесь на батюшку. Он строгий, но добрее его нет. Уж я это знаю, поверьте мне. Это взаимо - перетекающие понятия, вселенская мудрость, что-ли: без доброты нет строгости, а без строгости нет доброты. Вы ему простите, он же представитель на земле, волею божьей. Сдружитесь с ним, и не обижайтесь, завтра все забудется. Мой вам совет исповедуйтесь и все у вас наладится...

Она сидела на стуле рядом, опираясь на свою палочку, держала меня за рукав, касаясь моей руки. Глядела на меня снизу и продолжала улыбаться. Ее старческая улыбка повергла меня в покой и душевную благость. Я до сих пор помню теплоту ее прикосновения. Так я не бросил службы. Я врос в храм, прирос к вере, как гриб паразит к стволу тысячелетнего дуба, на пятиметровой высоте. Гриб, который только можно оторвать в случае, если помрет само дерево. Я придумал, что мне нужно видеть ее чаще.

Через несколько месяцев, после литургии, стесняясь, я подошел к ней (она пила чай), спросив:

- Т.Ф., вы не могли бы давать частные уроки русской поэзии моему тринадцатилетнему сыну Давиду?

Она оторвалась от пластикового стаканчика. В ее глазах загорелась искорка.

- покажите мне своего сына...

Сын мой был на изготовке, план сработал. Я хотел этих уроков больше, нежеле мой отпрыск. Махнув ему за спиной рукой, он тут же подбежал.

- а вот и мой сын, Татьяна Филипповна.

- тебя, как звать? – спросила Т.Ф.

- Давид – ответил сынок, улыбаясь, пытаясь несознательно понравиться

- Ты, что и вправду любишь поэзию?

- Да, я Пушкина знаю наизусть « Я Вас любил», а еще Лермонтова «Бородино» и «Белеет парус...»

Она снова улыбалась. Мы договорились на ближайшую субботу. Нарядившись торжественно, купив торт и цветы мы отправились к ней домой. Она высматривала нас из окна старинного Амстердамского стояка, с высокого третьего этажа. Увидела нас, махнула рукой и пошла отворять входную дверь. Поднявшись по узенькой стандартной голландской лестнице, мы оказались в ейной обители, квартире. Длинный книжный шкаф, стол, глубокое мягкое старое кресло, рояль, большая Рублевская Троица, портреты гениев. По неволе я стал изучать фотографии и узнавать лица. Только одного не удалось распознать – Капицу отца. Давид уселся в кресло, я рядом на стул. Т.Ф. открыла толстый том Пушкина и начала читать, затем остановилась и по-слогово, ритмично стала раскрывать стиль стихотворения (ямб, хоррей...). Затем вдруг прервалась и сказала:

- в этом кресле сидел о. Алексий. Особенно перед своей кончиной, не мог уже ходить, сидел и думал, думал. Это очень важно думать и созерцать. Молиться. Без понимания созерцания, без молчания и тишины – нет существования. Я так не умею, как о. Алексий. Это не всем дано, только полугениям...

- это как полугениям? – воспользовался я паузой - а вот так, значит не всем, но стремящимся, пробующим – она улыбнулась.

- я вам принес некоторые написанные  короткие рассказы. Вы сможете их прочитать и сказать мне потом свое мнение?

- оставьте на столе, я прочитаю. Это Вы писали? – Т.Ф. посмотрела на меня и пошла в соседнюю комнату. Сейчас я вам что-то покажу... Вернувшись, она положила на стол, листик из старого выцвевшего журнала «Новый Мир», со стихами Ахматовой. На верхней полоске, над названием стихотворения было подписано:

Дорогой Татьяне Филлипповне, на память о нашей встрече и подпись...

- а можно подержать, - спросил я

- да, конечно, возьмите...

Я достал листики из пластикового файла. Стал читать стихи и думать, как Анна Ахматова (Горенко), не зная что подарить, вырвала свои стихи из журнала и отдала их своей землячке Татьяне Фоогд (Стояновой). На память. На долгую, на всегда, чтобы жить и помнить. Я не верил, что держу в руках журнальную бумаженцию, которую держала когда - то Ахматова. Через Татьяну Филлиповну я соединился с величайшей поэтессой, с гением, не с полу, а с полным стопроцентным поэтическим гением. У меня закралось желание попросить ее сделать копию, но мне стало стыдно и я не попросил. Потом мы ели торт и пили чай. Т.Ф. рассказывала нам об Италии, о своих поездках туда с о. Алексием. О встречах с Антонием Сурожским, так сказать, из первых уст. Наши поэтические уроки продолжались несколько месяцев. Мы ходили к ней, и она не забывала о назначенных датах, готовилась к нашим приходам. Улыбаясь, открывала нам дверь, всегда выглядывала нас в окно, а мы старались не опаздывать. Но вскоре, после одной литургии, она сказала, извиняясь, что не сможет нас боле принимать, по причине ухудшения здоровья, и ослабления памяти. Так и сказала, что ей стало тяжело напрягать память, и потому она просит нас больше не приходить. От меня как будто бы оторвали кусок живой плоти, кусок души. Я так привык к этим походам, к ейному домашнему теплу, к радушию, морщинкам и святой троице, в ее комнате...

Последний раз я держал ее под руку на последний праздник Святой Пасхи перед ее кончиной. Ее привезли к храму, а я в этот момент заходил, крестясь, и мне ее передали проводить до стульев, стоящих справа от иконостаса. Мы шли долго, она опираясь о палочку и мою руку, а я старался, чтобы не потревожить ее, чтобы ей было удобно. Подойдя к стульям, я помог ей сесть. Она взглянула снизу на меня, и совсем не понимающе уже, спросила:

- Спасибо Вам. Как Вас зовут?

- Леонид, - ответил я.

Затем возникла пауза, к Т.Ф. подошла ее старшая внучка, а я отошел, думая, что благодарен судьбе за то, что она свела меня с человеком, который спас меня от разочарования в вере...

Я не попал на ейное отпевание, будучи в командировке. Мой товарищ сообщил, что она померла. Будучи в Киеве, я зашел в Свято – Ильинскую церковь, что на Подоле, и поставил свечу за ее упокой. Достал из кармана свой потертый молитвослов и прочитал молитву об усопших. Потом вышел.

В начале июля на Украине всегда парит, земля и люди просят дождей, хотя бы коротких. Киевский Подол прекрасен, в окружении православных храмов, знаменитый Андреевский спуск, и недалекий могучий Днепр. Я спустился к широченной реке и долго сидел, смотря на редко проплывающие рыбацкие лодки и баржи. Курил и бросал окурки в черную воду, зная, что на следующий пост обязательно брошу, ну хотя бы постараюсь, и за нее тоже...

Амстердам, 23.07.11