То, что Россия, ведомая Путиным, рано или поздно столкнется лбом с либеральными демократиями Запада, было ясно давно. Непонятно было в какой момент это произойдет, но неизбежность конфликта вытекала из фундаментального противоречия идеологии, которую выбрал для России ее правитель, с ценностями, лежащими в основе западного взгляда на мир.

Конфликт этот столь же фундаментален, сколь идеологическое противостояние Запада с коммунизмом, фашизмом, а теперь с фундаментальным исламом. В основе его лежит несовместимость принципов индивидуальной свободы и суверенитета личности с подчинением «общему интересу», будь то класс, нация или религиозная община.

Отвергнув двадцать лет назад классовую идеологию, Россия вовсе не восприняла либерально гуманистические ценности Запада, а бросилась в объятья национал-клерикализма. Это не удивительно, ибо авторитарная власть несовместима с либерально-гуманистическим устройством, а культ Бога и Отечества идеально сочетается с образом Царя. Дом, который построил Путин, одним напоминает Великий германский рейх, другим – исламскую республику Иран, но в действительности, он всего лишь современная версия российского самодержавия, где Бог, Царь и Отечество составляют основу всего и оправдывают подавление свободы.

Именно страх перед индивидуальной свободой роднит политические доктрины фашизма, коммунизма и национал-клерикализма. Сосуществование подобных режимов бок-о-бок со свободными обществами порождает перманентный конфликт, потому что человеку генетически присуще стремление к свободе, и если ее ограничивают, то он начинает сравнивать свое положение с идеалом и превращается в противника режима. Рыба ищет, где глубже, человек – где лучше, а свобода лучше, чем несвобода. Поэтому свободному человеку в несвободной стране свойственно с вожделением смотреть за бугор, где царствует свобода.

Авторитарные режимы инстинктивно чувствуют связь внутренней свободы человека со свободными обществами. Они вполне обоснованно считают своих подданых, алчущих свободу, агентами влияния свободных обществ, и рассматривают первых, как внутренних врагов, а вторых – как внешних. Поэтому-то отношение Путина, Ахмадинеджада и Муссолини к инакомыслящим практически одно и то же. Они – иностранные агенты.

Ненависть и страх – две главные эмоции, которые испытывают авторитарные правители к свободным людям и свободным странам. Эти эмоции естественны и органичны, они вытекает из внутренней сути субъекта и никак не связаны с действиями объектов. Диктатор боится и ненавидит, потому что иначе не может, или он не был бы диктатором.

Вот две цитаты.

Джордж Кеннан, архитектор “Доктрины сдерживания” СССР: “В основе невротического представления Кремля о мировой политике лежит традиционное инстинктивное чувство неуверенности в себе, страх перед более компетентным, сильным, лучше организованным обществом... Российские правители всегда чувствовали, что их власть не выдерживает сравнения с политическими системами западных стран”.

Черчилль про нацистскую Германию: "Им самим не нужна свобода, а при виде  свободных людей, они приходят в ярость".

Страх и ненависть приводят к враждебености и агрессивности, поэтому конфликт между авторитарным режимом и свободным миром неизбежен. Он подспуден и есть всегда. В какой конкретный момент он прорвется наружу и станет явным – вопрос случайного стечения обстоятельств.

Сигналы о том, что путинская Россия взяла курс на столкновение с Западом, поступали давно: когда разгоняли НТВ, бомбили Чечню, упраздняли местное самоуправление, дрессировали Думу, экспроприировали Юкос, травили Литвиненко, вторгались в Грузию, сажали Pussy Riot и запрещали геев. В этой череде событий вторжение в Крым выглядит вполне закономерно.

Очевидно, что Путин искренне считает, что Майдан - западный проект, а жаждущие свободы украинцы - западные агенты. Он так думает, потому что будучи авторитарным правителем и душителем свободы, он боится и ненавидит Запад. 

Может быть лобового столкновения на этот раз и не произойдет, но значит, оно произойдет в следующий раз. В этом историческая неизбежность.

Как реагирует свободный мир на прыжки и гримасы ущербных и враждебных автократов?

В отличие от авторитарных режимов свободные общества как правило не агрессивны. Ведь в них нет ни ненависти ни страха. Они не лезут в драку по любому поводу, и как правило пытаются умиротворить агрессора. Они вынуждены отвечать на агрессию силой только когда считают, что агрессор зашел слишком далеко. Отсюда понятие “красной черты” – вторжение Гитлера в Польшу, советские ракеты на Кубе, “братская помошь” Афганистану, теракты 11 сентября. В новейшее время под понятие красной черты попало и “гуманитарное вмешательство”, как было в Югославии и недавно в Сирии.

Является ли захват Крыма переходом «красной черты» в смысле прямой угрозы Западу? И да и нет. Безусловно ответ был бы «да», если бы за Путиным стояла колоссальная военная машина, как у Сталина, или миллиард фанатиков, как у исламских экстремистов. Но Путин слаб и не представляет военной угрозы. Пусть себе проглотит Крым, если это поможет сохранить хрупкий экономический подъем в Европе. Так говорят те на Западе, кого можно назвать «умиротворителями».

«Нет», - говорят «реалисты». У Путина есть грозное оружие, не менее мощное, чем танки и орды варваров: нефть и газ. Используя его, он в состоянии без единого выстрела вызвать экономический хаос в Европе. К тому же, с учетом его поведения и заявлений, не так уж сложно себе представить, что он не остановится перед сотрудничеством с радикальными исламистами. Если не остановить его сейчас, то дальше будет только хуже.

Какая точка зрения возобладает в смысле практической политики, сказать невозможно. Ясно одно: концептуальное восприятие России в мире теперь окончательно определилось. После крымского эпизода и до тех пор, пока Путин останется у власти, статус России, как участника глобальной цивилизации, в которой тон задают индустриальные демократии Запада, можно считать приостановленным.