Перепост с Острова Сноб

Я эмигрировал из бывшего Советского Союза в 1990 году. На выезде меня лишили граэданства и лейтенантских погон ( что не причинило мне особого огорчения), содрали две бутылки водки за отправку багажа с Казанской таможни и разрешили купить 150 долларов на нос по курсу 60 копеек за доллар.

Во время путча в Москве я сидел приклееным к СиЭнЭн, но потом мой интерес к происходящему в России как отрезало на много лет. Родных там у меня не осталось, друзьяя или тоже уехали, или потерялись на путях эвакуации, и все мое время и энергия уходили на вгрызание в израильскую медицину и израильское общество.

В середине девяностых я подсел на интернет. Это совпало с разводом, и следующие несколько лет все свое свободное время я провел, круша свою личную жизнь в реале и гораздо удачнее переписываясь на ICQ и Одиго с дамами со всех концов съеживающегося на глазах земного шара, со степенью интимности от общего трепа за жизнь до виртуального секса. Тогда впервые я обнаружил, что мне легче найти общий язык на английском с девушками из Европы, чем с девушками русскоязычными на русском. Например, с одной такой девушкой, финкой из Швеции, было полное ощущение, что мы пили в тех же компаниях в студенческие годы, читали те же книги и решали те же проблемы мироздания, но ни с кем из русских подобного ощущения и близко не возникало. Тогда я еще не сделал из этого феномена никаких концептуальных выводов.

Возвращение в русскоязычное пространство состоялось в начале двухтысячных, когда я стал тусоваться на русских фотографических сайтах. Тогда я обнаружил, что не только русский язык там, в России, не стоял на месте за прошедшие с моего отбытия десять или двенадцать лет, но и выросла стена неполного понимания между мной и людьми,оставшимяся в России. Эта стена не зависела ни от образования, ни от интеллекта, ни от возраста, ни от политических убеждений. Мои российские собеседники могли быть умнее или глупее меня, быть профессорами физики или дворниками, демократами или путинистами, но стена все равно стояла, было вполне определенное ощущение принадлежности к разным стаям.

В дальнейшем мой русский язык улучшился, я попал на Сноб и общался там, но чувство инакости так и не прошло. И в один прекрасный день я кодифицировал это чувство в идее Барьера. Культурного барьера между теми, кто уехал во времена великого исхода народов из рушащейся Советской империи, и теми, кто остался.

Барьер - это инакость, но не привязан к шкале плохо-хорошо. Люди по ту сторону барьера не лучше и не хуже меня по факту потусторонности. Они просто другие. В чем состоит эта инакость? Где эта разница и каковы ее механизмы? Наверно у нас разные культурные коды, происходящие из разных реальностей вокруг нас.

Одна из черт различия это принятие Инакости как самоценной сущности. Люди по российскую сторону барьера не видят инакости вне шкалы плохо-хорошо. Они верят в то, что люди, вещи и явления могут быть лучше или хуже друг друга, но не видят, что эти люди, вещи и явления могут быть просто разными, без морального ценника прицепленного к их ноге.

Вообше шкалы по ту сторону барьера представляются мне имеющими меньше градаций, чем по мою. Например, российская шкала представлений о свободе имеет всего две отметки - тюрьма строгого режима и дикое поле. И ничего между. Тот факт, что все люди имеют две ноги и все хотят кушать, делает всех представителей вида Homo sapiens одинаковыми при взгляде с той стороны барьера,но оставляет их бесконечно разными при взгляде с моего.

Ну и что ? Даже если Барьер существует не только в моем воспаленном воображении? А то, что осознание существования Барьера есть серьезный шаг к взамопониманию, а презумция одинаковости по факту общеязыкости или по факту рождения в том же роддоме есть серьезное этому взаимопониманию препятствие.

Мы просто разные, и чем быстрее мы это поймем, тем легче нам будет друг с другом. При условии конечно, если нам действительно хочется этого бытия вместе.

Постскриптум. Барьер необязательно пролегает по государственной границе российской Федерации.