Алексей Малашенко: И сын ушел

«Сноб» публикует рассказ Алексея Малашенко о тех, кто бросает все и идет воевать с неверными

Участники дискуссии: Айрат Бикташев
+T -
Поделиться:
Иллюстрация: РИА Новости
Иллюстрация: РИА Новости

Отец

Андрей увлекся медициной. Даже не медициной, а хирургией. Я удивлялся: что потянуло почти тридцатилетнего мужика, вызубрившего в Московском университете арабский язык, имеющего гранкусок хлеба от «Роснефти», от какого-то «Рособоронэкспорта» и еще бог знает от чего, смотреть картинки операций и ампутаций. Я вообще про его хирургию никогда бы не узнал. Но однажды, у меня в гостях, когда сын рылся в своем портфеле, нашаривая там рыбу для закуски, он случайно вытащил книгу с названием что-то вроде «Ампутация…» — дальше шли два длинных слова, а под ними фамилия автора — М. У. Дакинберг. Фамилия запомнилась сразу. Я ухмыльнулся, а Андрюша скривился:

— Ты насчет фамилии или самой книги?

Сын умел обижаться, и я отделался любимым «да так просто…».

— То-то, — сказал он. — Люди делом занимаются…

— А что? — спросил я.

— А то, — и он отодрал пленку с пластиковой коробочки с закуской. На закуску шла рыба, которую мы оба недолюбливали, зато полагали, что рыба всегда украшает стол.

Андрей не уважал мою профессию, плевал на мою актерскую известность. Не ходил на мои спектакли. Он не считал актерство за великий труд. Был уверен, что прокричать и всплакнуть на сцене или перед камерой может каждый. Вот его арабский надо учить, мучиться надо…

Мы любили друг друга, но давно жили, как бы это сказать, параллельно. С его матерью, как и я, артисткой, мы развелись давно и никогда не скучали по прошлому. Игорь сначала жил у нее, но после нескольких хороших заработков приобрел квартирку, варварски обставил ее старой, отданной приятелями мебелью и зажил самостоятельно. Я к нему не заходил, а он ко мне — частенько. Ему нравились мои большие, хотя всего лишь двухкомнатные апартаменты. Особенно спальня с широкой овальной кроватью. А еще между комнатами была совершенно ненужная, зато тоже овальная дверь.

Мы любили сидеть на моей кухне с белыми стенами — ведь белый цвет поощряет чистоту и не дает мужчине превратить ее в свалку вилок и тарелок.

Сын у меня взрослый, но я все еще остаюсь в отцовской самоуверенности, что вижу его насквозь. И никто не докажет мне, что я неправ. Вот и сейчас я был уверен, что он пришел не просто так, а хочет что-то рассказать.

Сын

Папа сидел напротив меня, то поднимал, то опускал глаза. Он «читал», что у меня на душе. А на душе у меня ничего не было. Впрочем, нет, конечно, было. Но оно появилось уже давно, хотя, когда оно впервые появилось, он не заметил. На своей белой кухне отец смотрелся старше своих пятидесяти пяти. Он об этом не догадывался. На кухне мне его всегда было жалко. Вот в своей спальне он походил на старого русского актера из чьих-нибудь воспоминаний о Чехове. Он вообще походил на кого-то из позапрошлого века. Жаль, что ему подобные роли почти не попадались.

Артист-то он действительно хороший. Я сам его пару раз на сцене видел. Однажды я ему даже сообщил об этом. Знакомая баба видела его в сериале, а потом сказала, что настоящим артистом там был только он, мой папа. Было очень здорово это слышать.

Еще мне было интересно, как у него складываются его отношения с женщинами. Скорее всего, у него не все с ними ладилось.

Я открыл коробочку с рыбой и сглотнул слюну. «Рыбка-рыбонька моя», — сказал я. Отец на это не прореагировал. Потом поднялся, подошел к холодильнику и принялся вытаскивать из него баночки, сыр и свое любимое боржоми. Я переложил рыбку на блюдо в форме рыбы.

Пили — каждый свое. Он — ром, я — водку. Я — залпом, он — неторопливо отпивая по глотку. Помню, еще в Университете кто-то из старшекурсников обронил: «Арабист, как мусульманин, должен пить только водку». Сентенцию я не понял, но усвоил.

Отец

Хороший у меня парень все-таки. Вот даже на рыбу облизнулся, чтобы доставить мне удовольствие. А ведь он ее терпеть не может.

Я разлил ему и себе. Он проглотил, точно хотел избавиться от полной рюмки. Чудак. Пить надо медленно, растягивая удовольствие.

Как мужик он, наверно, хорош. Моя Нина им прямо любуется. Он как-то ко мне зашел со своей новой барышней Раушенией (Андрей иногда обращался к ней «Рауша»). А Нинуша как раз у меня сидит. Нинуша-то давно не девушка, моложе меня всего на десяток лет. Сидят она и эта Рауша друг напротив дружки. Моя коленки выставила, ну не нарочно, они всегда у нее выставляются. Я на этом когда-то и попался. А та руки сложила, даже через юбку видно, как ноги сжаты. Блузка под горло.

Мне эта Раушения не то чтобы не понравилась — тут мое дело пятнадцатое. Но что-то в ней сразу показалось непонятным. От ее присутствия шло какое-то беспокойство. Потом я понял: она все время оставалась неподвижной. Как памятник сидячий. Говорила, улыбалась, но не шевелилась.

Нинуша своими коленками шуршит, руками разводит, а эта словно зачарованная, даже головой не покачает. И здесь она, и нет ее здесь. При ней Андрюша не пил.

Сын

Водку пить надо быстро. Ее пьешь не из-за вкуса самой жидкости: вкуса у нее, если она без можжевельника, вишни, еще какой-то фигни, не бывает. Ее пьешь, чтобы сразу ощутить внутри тепло, а в башке — радость. Ее пьешь быстро, чтобы быстро опьянеть. А когда высасываешь из скучной рюмки хоть ром, хоть коньяк — удовольствия никакого. Сплошной мазохизм.

Раушения не любит, когда я пью. А я, когда не пью, завидую тому, кто пьет. Я, когда с ней первый раз у отца был, то страшно ему завидовал: он пил, а мне так хотелось... Но при Раушении не получается. Она ничего не говорит, но я знаю, что ей неприятно.

Отец

Удивительно, как ее Андрей уважает, а может, и боится. А я вот назло при этой девчонке пью. Даже если не хочется. Сам не понимаю, зачем так поступаю. Ну, прямо как мальчишка.

Работала Раушения медсестрой в какой-то дорогущей клинике. О своей работе никогда не рассказывала. Видно, была качественным профессионалом. Профессионалы о своей работе после работы да в чужой компании говорить не слишком любят. Вот только актеры исключение.  

Разговаривала она мало и, о чем бы ни говорила, всегда потом делала вывод — что плохо, а что хорошо. Мир у нее поделен на то и на не то. Никогда не спорила, но иногда задавала неожиданные вопросы, а отвечать на них было непросто. Однажды спросила: «Зачем люди в театр ходят?» Вопрос показался глупым, и ответил я на него глупостью: а за тем же, за чем и в кино ходят.

— Значит, не знаете, — протянула Раушения. — Вот к нам ходят лечиться. В кино, чтобы отдохнуть. Там темно и уютно. А в театре — среди чужих людей смотреть, как перед тобой другие люди изображают еще других людей… Зачем…

Я посмотрел ей в глаза. Глаз не было. То есть они ничего не выражали. Они были задернуты туманом, что ли. Глаза были, а взгляда не было. Эта девочка рассматривала меня, а я не мог встретиться с нею взглядом. «Другие люди играют других людей». Я актер, и моя профессия — изображать другого человека.

— У вас странная профессия, — продолжала Раушения, — вы показываете людям людей, которых сами создаете. Вы никогда не думали, что, придумывая людей, актер уподобляет себя Богу? Ваша профессия противоестественна.

— Гм, — подумал я, — я действительно создаю другого человека, но ведь он живет всего два-три часа, два акта (три — слишком утомительно для нынешней публики), и больше его нет. Какой же я бог? Мне в голову такое никогда не приходило. Я создаю человека только для сцены.

Сын

Рауша любит задавать дурацкие вопросы. Спросила у отца, зачем нужен театр и не чувствует ли он себя богом, когда на сцене, как это она сказала, «творит другого человека». Ну не дура ли, в самом деле? А отец задумался. Так смешно было смотреть на напряженное папино лицо.

Она когда так спрашивает, словно ловит тебя на нестыковках, на неправде. Будто допрашивает. А сама что-то скрывает. Наверно, все женщины такие, а может, и нет. Только одна Рауша.

Отец

Андрей стал меняться. Работы хватало. Денег у него становилось все больше. Раушения хорошела, становилась все сексуальнее, особенно в узкой длинной юбке и платочке — в доме она его снимала.

Что-то с ним происходило. Были какие-то проблемы. Он стал слишком часто морщиться, когда рассказывал о своих делах. А потом, как кто-то сказал в одной скучной пьесе, «случился случай». Единственное, между прочим, забавное в ней было выражение.

Андрюша забыл у меня шапочку, картузик с козырьком. Таких картузиков у него немерено, но он любил именно этот, трехцветный — желто-коричнево-красный.

Звонит: «Сейчас к тебе заскочу».

Звонит еще раз: «Я к тебе заскочу с коллегой. Он хочет посмотреть на моего папу-артиста». Слышу, в машине засмеялись.

Через пятнадцать минут подъехали. Входят. Коллега Андрея — мужик лет сорока, с узким лицом и толстыми щеками. Редкий, как бы сказали ученые мужи, антропологический тип. Сразу пришло в голову, что под такого очень трудно загримироваться. Зовут Александром Александрович, не Сан-Санычем, а именно вот так, обстоятельно. В руках у Александра Александровича внушительная кожаная сумка. Сели. Сумка была размещена около кресла.  

Мне этот внушительный мужчина понравился своей внушительностью. И сумка его — прочная, туда хочется тяжелые вещи класть. У меня когда-то была почти такая же. Я бы хотел, чтоб Андрей так же выглядел. Сын на это пока не тянет. У Александра Александровича на лице написано, что он — хозяин. В лучшем смысле. Не бизнес-хам, каких изображают в детективах. Про себя я его поначалу сравнил с теми русскими купцами, которые сдуру революцию поддерживали.

Разговор с ним получался. То его тетя старая Олега Ефремова знала, то его племянник с Егором Гайдаром водился, с одним шведом дружил, который на гайдаровской помощнице женился. Свой мужик. Нашел я с ним общий язык. А когда он стал из арбузовских (был такой потрясающий драматург Алексей Николаевич Арбузов, с сыном которого Кириллом мы учились в одном классе) пьес цитировать, я вообще растаял.

Андрей смотрел на меня с улыбкой.

Сын

Меня от Шурика, именуемого Александром Александровичем, всегда тошнило. Не хотел его знакомить с отцом, потому что знал: он папе понравится, а папа — ему. Шурик умел обаять. Не то чтобы он это делал нарочно, просто он таким уродился. Жизнь у него так сложилась, что он, в самом деле, повидал, пусть даже на полчаса, кучу интересных людей и во всем, ну, буквально во всем, чуть-чуть, но разбирался, обо всем три слова мог сказать — хоть про химию, хоть про живопись. Такие люди самые опасные. Он артистично играл в свои знания.

А еще он был легок. Легкость и сделала его мерзавцем. Мерзавцем он стал походя, машинально. Об этом постепенно узнавали все, кто был вокруг него. Я знал больше других, потому что он меня к себе приблизил: я был ему нужен. Нужен был потому, что никогда ни во что не вникал, а просто, без лишних слов выполнял его поручения. Шурик торговал оружием. Оружия на нашей родине и в ее окрестностях валяется много. Продается оно официально и неофициально. Шурик продавал его незаметно-подпольно. Продавал кому ни попадя. Сначала он давал мне на перевод бумаженции — иногда голубенькие, иногда розовенькие, потом стал советоваться насчет формулировок. Потом стал брать на встречи, после которых, хохоча, рассказывал, как он его или их поимел. У него вошло в присказку: не все же «верхним людям» достается, надо и нам свой маленький кусочек иметь. «Нам» — имелось в виду ему. Спьяну назвал одну «верхнюю фамилию». Накануне видел эту «фамилию» стоящей между двух президентов. Однажды, когда мы вернулись со встречи с человеком по кличке Раджа, Шурик молча протянул мне большой конвертик.

— Это что?

— Это деньги.

— А…

— Потом сосчитаешь, если захочешь.

Я взвесил — выходило грамм двести, как средняя пачка масла.

Расспрашивать я не стал. Шурик смотрел на меня уже не как на исполнителя, но как на коллегу, почти приятеля. С того дня я начал учиться определять суммы по общему весу купюр.

Отец

Что плохого в том, что человек богат? Ничего. Я вдруг подумал, что в кожаной сумке гостя деньги, много-много денег. И позавидовал. Когда они уходили, сын посмотрел на своего приятеля, тот кивнул, Андрей сумку поднял. Андрей улыбнулся мне глазами. Мне не понравился его взгляд. Александр Александрович мне руку пожал, и они ушли.

Деловой он мужик, таких бы побольше.

Сын

Сказать бы отцу, что там был миллион не рублей. Что бы он ответил — спросил откуда? А узнай он, что Шурик, боже ты мой, Шурик с его сумкой с деньгами метит в депутаты и наверняка будет депутатом, так сказать, вершителем политики.  

Шурик, когда уходил, на отца посмотрел как на телезвезду, руку ему жал почти подобострастно. Отцу очень понравилось.

Сын (продолжение)

Я с отцом о политике почти не говорю. Я ни с кем не говорю на эту тему, кроме Рауши. Да и с ней тоже не особенно. Хотя она-то политику любит.

Куда ни кинь, все врут. Сверху донизу врут. Одни — что жить стало лучше, другие — что народ мы лучше некуда. Тем временем все хуже и хуже становится (не мне, конечно). Уже начали верить в собственное вранье.

Чем больше я денег получаю, тем больше думаю о справедливости, точнее, о несправедливости, которая кругом. Глупо, конечно. Мне бы жить да жить сейчас. Но, видно, неправильно меня воспитали. Папа вон тоже, пока я рос, все критиковал на свете. Он даже пытался рассказывать мне антисоветские анекдоты, перекладывая их на нынешний лад. Но я этого не понимал. Да и как понимать, что такое антисоветский анекдот, если не знать, что такое «анекдот советский».

Папа как-то рассказал, что самый короткий анекдот в его времена был «коммунизм». Я не понял и переспросил.

Отец

— Это то, чего не бывает, — ответил я, подумав. — И быть не может. Придумали для людей коммунизм, заставили их в него поверить.

— Кто же его придумал?

— Начальство придумало. Да что я тебе талдычу, как маленькому…

— Но хотели они как лучше? Не знали как, но хотели. Вот эти, наши нынешние точно не хотят как лучше. Я иногда телевизор включаю, натыкаюсь на эти шоу, как их там «пусть говорят», «скажите правду», «что хочу, то и скажу».

— Ты коммунистом стал?

— Не смейся, пожалуйста, — Андрей помолчал. — Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Сейчас люди где-то тоже воюют, за справедливость. Может, они тоже не знают, как правильно воевать. Может, им помочь надо?

— Где, кому? Кому ты собираешься помогать?

Сын

Не хотелось говорить, где сейчас, по моему мнению, идет война за справедливость. Во-первых, он бы меня просто не понял. А во-вторых… во-вторых, я не хотел его пугать. Было и в-третьих, и это «в-третьих» состояло в том, что мне начинало казаться, что я схожу с ума.

Еду однажды на машине, новом своем не в кредит обретенном мерсике. Поворачиваю в переулок, и вдруг — бац, жигуленок мне в зад. Выхожу из машины, мне навстречу мужичонка. Плечи опущены, взгляд неуверенный, зато исподлобья. Я разглядываю полученные травмы. Они не велики, но зло шевелится. Кривлю губу, подымаю глаза. И вижу одноклассника Витьку. Обнялись. Я засмеялся. Он — нет. Смотрит на мою машину. Я рукой махнул. Он руками развел, вроде как извиняется. Я говорю: «Черт с ней, как живешь?» Напрасно я так, но это я уже потом понял. Витька говорит: «Слушай, вот мой дом напротив, зайдем?» Я обрадовался.

Третий этаж, облезлый лифт, железная дверь. Открыла жена в трениках — наша ровесница. Гостей не ожидала. Маленький коридор. Комната: тяжелый диван, перед ним прямоугольный столик, бордовый ковер на полу, большой телевизор, шкаф на тонких ножках. (В который раз оценил отцовские овальные двери.) В углу слева от шкафа — золотистая иконка. Все.

Сели. Мы с Витей на диван, жена принесла себе стул. Поставила полбутылки коньяка.

— Как ты живешь, понятно, — сказал Витя. — Я сейчас ударился о его мерс, — пояснил он жене. — А мы вот с ней, — он кивнул на жену, — живем безнадежно.

— Ну, так не бывает.

— Бывает, — улыбнулся хозяин. — Не вписался я в эту жизнь, и она, — он показал пальцем на жену, и он, — кивок на дверь в другую комнату, — не вписался.

— Там мой отец живет, — сказала жена. И добавила: — У нас полстраны, даже больше, не вписывается.

Потом они долго рассказывали, почему не вписались, не могут, да и не хотят. Я молчал, и все казалось, что в этом виноват я.

— И никто ничего сделать не хочет, чтобы лучше стало. Даже он, — и Виктор с женой дружно посмотрели в сторону иконки в углу.

— А вы его об этом просили?

— Кого?

— Его, — теперь на икону смотрел уже я.

— Как это?

— Думаете, если верите в него, верите в то, что он может и захочет помочь. Попробуйте убедить его. Удача, справедливость — не кусок торта, за это надо бороться, сражаться. Некоторые сражаются.

Я почувствовал в своих словах пафос и затих.

— И кто ж сражается?

— Есть такие…

Стали прощаться.

Отец

Андрей приехал опять с Раушенией. Я к ней привык. Привык и к ощущению, что она отрывает сына от меня. Рауша уже не только сидела, застыв, на диване. У нее появилась обязанность — приносить с кухни чайник и чашки.

В театре мне дали неожиданную роль — священника. Роль небольшая, но, так сказать, ключевая. Батюшка в конце пьесы приходил и разрешал все вопросы. Это как на советской сцене или в кино возникал первый секретарь парткома-обкома и изрекал истину в последней инстанции. Устроили мне встречу со священником в его, даже не знаю, как назвать, не то кабинете, не то целой резиденции.

У Евтушенко была такая строчка в «Братской ГЭС» «суетясь, дрожащий попик подлетел», а тут входит и подходит, нет, не подходит — пришвартовывается ко мне целый попище. Он был круглощек и носил тонкую мини-бородку. Я поднялся, он руки не протянул, зато тяжело качнул головой, опустился в кресло. Потом была лекция о православии как основе истинного пути развития, об «универсальной роли церкви», о духовности, о государственности. О чем-то его спросить времени не оставалось. Священник, кажется, он был в чине протоиерея, торопился.

Визит к нему ничего мне не дал.

Обо всем я и рассказал ребятам. Андрей удивился:

— Напрасно ты этот поход затеял, отец. Не те теперь попы. Не та церковь. Нет в ней честности, что ли. Она ведь только на себя работает. Для нее люди — массовка. Да и роль твоя… Сможешь ты честного попа сыграть?

Я хотел возразить, но тут вдруг вмешалась его Раушения:

— Не обижайтесь, но путаное оно, ваше православие. Вообще христианизм. Как могут быть одновременно бог-отец и бог-сын? Сами подумайте.

Сын

Ну зачем она так? Говорила бы так среди своих, со мной, в конце концов. Я ее понимаю. Действительно, ее ислам проще и убедительнее. Есть один Бог, есть его Пророк, живой нормальный мужик, который выполнял его указания. Есть один, в общем, понятный и справедливый закон шариат, который по пунктам расписывает, как жить. И все люди когда-нибудь по этому закону будут жить. Ее ислам будет общим.

Мне бы защитить «христианизм» от мусульманки, а отца от Рауши. Хотя и он особого восторга от его религии никогда не испытывал.

Я люблю Раушу. Иногда вдруг кажется, что она заставила меня полюбить себя. Вот только как она это сделала. Говорят, чем больше женщина скрывает тело, тем она сексуальнее. Не вижу прямой связи. Раушения и так хороша. Ей достаточно просто скромно выглядеть.

Отец

Роль священника после прогона у меня сразу отобрали. На прогон пригласили какого-то православного идеолога, который сказал, что артист, который исполнил роль священника, то есть я, издевается над православием. А я всего-то честно сыграл того попищу, с которым встречался.

Удивила Нина, которая на этот раз пришла в очень короткой юбке, из-под которой, когда она уселась в кресло, слегка выставлялись кружевные резинки чулок. Она знала о моем фиаско и, похоже, считала, что отстранили меня от роли справедливо.

— Ну зачем ты так? Что у нас все… — она задумалась, подбирая слова, — все попы такие? Это же религия, церковь, и ее уважать надо. И так все смеются. А они за хорошее, за нравственность…

— Юбку на коленки натяни, а потом говори.

— Так я ж для тебя стараюсь, — ответила Нина и покраснела.  

Андрей отнесся к моей «отставке» равнодушно — не пожалел, но и не надсмеялся. Можно было подумать, что он все это предвидел заранее.

Сын

Отца было жалко. И роль его было жалко. Я пожалел, что не был на том прогоне. Но наверняка папа сыграл здорово. И честно. Уж больно живо он пересказал ту свою встречу с попом. Папа меня на просмотр пригласил. Но я не смог. Накануне позвонила жена Виктора и сказала, что ее муж повесился, и просила приехать на похороны. Я никогда не слышал по телефону ее голоса, не мог понять, о чем, о ком она говорит и вообще кто это мне звонит.

Виктор не был другом, он был всего лишь полузабытым одноклассником. Но я полетел туда, в эту тусклую прямоугольную квартиру, мертвый хозяин которой произнес тогда «безнадежно». Я взял с собой Раушению.

Вы никогда не были на похоронах самоубийцы?

Рауша неожиданно оказалась нужной, тенью хозяйки. Трудно поверить, но на лице Викторовой жены неожиданно появилась умиротворенность. Рауша, никому не знакомая, стала неслышным механизмом похорон. Тот, кто хотел сказать что-то о Викторе, взглядом обращался к ней, и она незаметно кивала. С ней разговаривали как со своей, звали ее по имени. Какой-то подвыпивший гость захотел познакомиться и со мной. «Андрей, мой муж, — сказала она, — медик».

— Уважаю врачей, — сказал гость, — особенно хирургов. Вы не хирург?

— Он им обязательно станет.

Гость отошел.

Когда я отправился на балкон — не покурить, но подышать воздухом, потому что в комнате висел дым, она взяла меня за руку, кивнула на икону и тихо-тихо спросила: «Зачем она?»

— Это кто это станет хирургом?

— Ты, — и она прислонилась к моему плечу. — Ты нужен людям.

Отец

Андрей пришел без звонка.

Выпили мы с ним. Потом еще раз. Потом он стал пить один.

— А мусульмане не пьют, — вдруг сказал сын.

— Что ты голову морочишь. Их сайтов насмотрелся, пишут вон, что таких полно развелось.

— При чем здесь интернет? Он для идиотов. Меня жизнь воспитала. Да ты меня раньше воспитывал. Учил не воровать. А сейчас чем я, по-твоему, занимаюсь? Неужели не понял, кем, каким я здесь стал?

— Ты что порешь, при чем здесь мусульмане?

— Да ладно, я пошутил, но знаешь, там ведь ребята за правду свою головы кладут.

Андрей посмотрел на меня чужим взглядом.

— Кто кладет? Сын, ты чего?

— Ничего, — он покрутил пьяной головой. — Ну пока, я пошел. Рауша заждалась.

Андрей подошел и обнял меня — он не делал этого уже лет пять.

— Ты что, обалдел?

— Это ты обалдел, это здесь все обалдели, а там, — он махнул головой в сторону двери, — нет.

Он ушел.

 

Из сообщений информагентств: вчера на границе между Турцией и Сирией в 25 километрах от города Суруч задержан гражданин Российской Федерации, который в ходе допроса признался, что его целью было достижение запрещенного в России «Исламского государства», где он намеревался сражаться на его стороне в борьбе за справедливость. Дальше шло имя и наша фамилия.

Дурак мой Андрюша. А там кто знает.

Раушению я больше не видел.

Комментировать Всего 1 комментарий

Прочувствованный рассказ. В том смысле, что автор прочувствовал логику событий. С одной стороны "Не те теперь попы. Не та церковь. Нет в ней честности, что ли" (обратите внимание на "честность"), а с другой "там ведь ребята за правду свою головы кладут", "он намеревался сражаться на его стороне в борьбе за справедливость". Ну вы помните - "чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать". Во времена Гренады не было противостояния ислама и христианства, а было, правильно, противостояние идеологий - коммунистической и капиталистической (ну как мы тогда называли). А вы вспомните с каким воодушевлением шли на смерть и с еше большим азартом убивали во имя идеи революции. Надеюсь теперь мы поняли, что ИГИЛ побеждает прежде всего идейно, и идея эта не в райских гуриях (мусульманкам мальчиков в раю никто не обещал) а в сознании нравственного превосходства мусульман над христианами, которые и вино пьют, и ростовщичество допускают, а сейчас и в содомии погрязли.

Если вернуться к истории, то мы увидим, что СССР был побежден не военным путем, а идеологией. Эта бескровная победа и есть пример для борьбы с исламским терроризмом вообще и с ИГИЛ в частности. Т.е. сдерживать всеми силами, загонять в угол - это, конечно, нужно, но окончательная победа возможна только тогда, когда мы сможем предложить таким "сыновьям" больше нравственности, чем они находят сейчас в исламе.