Олег Нестеров: Роман «Небесный Стокгольм» — это попытка заново прожить детство

Лидер группы «Мегаполис», только что выпустивший роман «Небесный Стокгольм», — о том, как он выстраивал исторический сюжет, почему главное место в книге занимает экономика и куда приводит мечта

Фото: Ольга Иванова/Port
Фото: Ольга Иванова/Port
+T -
Поделиться:

Олег Нестеров, бессменный лидер группы «Мегаполис» и один из лучших российских продюсеров (спасибо за Найка Борзова, «Ундервуд» и Дашу Шульц), написал роман о советских 60-х. Называется «Небесный Стокгольм».

Я узнал об этом в Стокгольме земном, в високосный день февраля, когда пришел на музыкальный спектакль «Из жизни планет» в клубе Debaser Strand. «Из жизни планет» «Мегаполиса» плюс Даша Шульц — это почти полный список современной российской музыки, которую я слушаю регулярно. Поэтому, как сказал бы автор менее едкий, каждая нота спектакля отдавалась в моем сердце. Особенно к третьему бокалу вина.

А тут еще со сцены прозвучало словосочетание «Небесный Стокгольм». В Стокгольме. В контексте несбывшихся надежд хрущевской оттепели. И это произвело у меня в сердце какое-то совсем взрывное действие.

Понимаете, когда живешь в Швеции, любишь оттепельное кино и перечитываешь ранних Стругацких, одно слишком горько накладывается на другое и третье. За некоторыми особо удачными фрагментами шведской действительности начинают маячить очертания того будущего, которым дразнились лучшие фильмы и книги советских шестидесятников. И начинаешь себя накручивать: да елки-палки! Да у нас могло бы выйти еще лучше. Да если б только бы.

Короче говоря, в стокгольмском клубе Debaser Strand я понял, что должен, во-первых, прочитать новый роман Олега Нестерова как можно скорей. А во-вторых, поговорить о нем с автором.

По первому пункту: роман хороший. Живой, разноцветный. Культура 60-х в нем накрепко сплетена с наукой, политикой и, что вызвало у меня отдельный восторг, экономикой. Образ «оттепели» у нас слишком часто сводят к лирике, к условной Анастасии Вертинской, едущей в дивном троллейбусе под переливы вибрафона. Но говорить о 60-х только в эстетическом ключе — ложь через умолчание. Поэтому роман, в котором знаменитая статья экономиста Евсея Либермана «План, прибыль, премия» играет не менее важную роль, чем вибрафоны, кино и дивные троллейбусы, — это просто праздник.

Что до разговора с Олегом Нестеровым, то он получился вот какой.

СОлег, я знаю по собственному опыту, что некоторые вещи трудно сформулировать в нескольких предложениях. Иногда приходится целую книгу написать. И все же: что для вас Небесный Стокгольм?

Небесный Стокгольм, для меня, в первую очередь, это символ-антипод к Небесному Иерусалиму. Небесный Стокгольм — тот призрачный город, прекрасный город, в который мечтала превратиться Москва в начале 60-х годов, и у нее даже это получалось, но потом случилось так, что стрелки развернулись в иную сторону. Сам по себе символ Небесного Стокгольма — это столица государства с идеальным общественным устройством.

СПочему именно Стокгольм, а не, скажем, Вена?

В романе очень много объяснений, почему Стокгольм, а не Вена. Стокгольм — это столица государства, где христианские социалисты, или как они там называются (Социал-демократическая рабочая партия Швеции; выигрывала выборы и безвылазно находилась у власти с 1932 по 1976 год. — Прим. автора), построили шведскую модель социализма.

Последнее европейское турне Хрущева привело его в Швецию. Там он увидел изобилие и достаток — то, к чему шведы пришли справа, а мы отчаянно заходили слева. Хрущев вернулся и сказал, что у него открылись глаза, и начал говорить совершенно крамольные вещи на пленуме ЦК. Он сказал, что китайцы его обвиняют в капиталистическом ревизионизме, но что он еще при жизни хотел бы увидеть результаты своего труда. Он хотел развернуть страну. Должна была быть принята новая Конституция, а в ней ограничение в два срока у власти, суд присяжных, отмена паспортной системы. Хрущев собирался открыть границы на въезд и на выезд. Он успел снять глушилки. Именно в Стокгольме он первый раз высказался вслух о том, что у нас должна быть двухпартийная система. Ну и так далее. Швеция реально пропахала его мозги. Он увидел там премьер-министра Эрландера, который приехал на велосипеде, а потом катал его на лодке.

СНебесный Стокгольм — тот, в который могла, да так и не превратилась Москва, — чем он отличается от реальной скандинавской модели социализма?

Небесный Стокгольм — это мечта. Мечта — она всегда имеет идеальные формы, идеальные очертания. Всю историю человеческое общество мечтает как-то вдруг так реформировать общество, чтобы все были довольны и счастливы. Равно довольны и равно счастливы. И каждый раз такая попытка заканчивается миллионом душевных катастроф. И в реальности, собственно, настоящий Стокгольм имеет достаточно печальную статистику — не знаю, как сейчас, но лет десять назад он был лидером по количеству самоубийств на душу населения.

(Число самоубийств на душу населения в Стокгольмском лене сопоставимо с показателями по Смоленской или Вологодской области. За последние 10 лет оно почти не изменилось, но упало в два раза с 1980 года, когда стокгольмцы накладывали на себя руки так же часто, как нынешние жители Чукотского АО или Удмуртии. Швеция в целом колеблется в международной статистике самоубийств между четвертой и шестой десяткой. — Прим. автора)

Чем отличается Небесный Стокгольм от Стокгольма реального — тем, что в мечтах все красиво, а в реальности то же равенство — оно дает… Оно, если вдуматься…

СУ вас в романе есть беседа — может быть, вы о ней думаете, — когда герои идут смотреть шведское кино…

Да, да. Они смотрят неделю шведских фильмов, которая реально тогда впервые проходила в Москве. Они смотрят достаточно специфические шведские фильмы, не видят никаких шедевров и спорят именно потому, что где же шедевры? И происходит ключевая беседа о равенстве и неравенстве. Один мой герой говорит другому, пересказывая Бердяева, что любой творческий процесс происходит от неравенства. И свет от тьмы отделился, собственно, тоже в результате неравенства. Требование равенства — это требование изначального хаоса. То есть любое равенство — это зло, и социализм с любым лицом — это зло. Вот.

СКак вам пришла в голову идея построить роман вокруг трех молодых сотрудников КГБ, которым дали задание придумывать анекдоты?

Изначально был у меня к себе вопрос. У меня есть знакомые балерины, я видел живого космонавта, я со многими людьми знаком. Но почему-то я ни разу не встречал человека, который придумал хотя бы один анекдот. Почему мы не читали интервью создателя анекдотов про Штирлица, чукчу и так далее?  И, в качестве идиотского ответа, у меня возникла мысль, что специальные люди в специальном месте эти анекдоты сочиняют. С этой дурацкой мыслью я какое-то время жил. Иногда обсуждал ее с людьми, которые встречались на моем пути, и некоторые мне говорили, что-де есть некие подтверждения, что такое действительно происходило. Потом я стал интересоваться эпохой 60-х, стал ее изучать. Иногда в моей жизни просто появлялись готовые персонажи. Например, Юрий Мухин, первый электрогитарист в СССР. Я с ним знаком, издавал даже его альбом. И он каким-то образом впрыгнул в мой роман и стал героем второго плана.

СГероев в романе много, исторических событий тоже. Довольно скоро оказывается, что линия «группы по анекдотам» далеко не единственная.

Собственно, как написать исторический роман? Сначала нужно заинтересоваться той эпохой, жить в ней, собирать какие-то неизвестные, но важные и яркие факты, которые достраивают причинно-следственную связь, собирают пазл дня сегодняшнего: почему все так? Есть какие-то пропущенные места, и ты для себя их задним числом собираешь, и для тебя это удивительно, и ты ими любуешься. Набрав этого всего в хаотичном порядке, ты это организуешь в виде какого-то таймлайна, причем в моем случае это было несколько таймлайнов. Первый таймлайн — «Страна», второй таймлайн назывался «Экономика», третий — «КГБ», четвертый — «КВН», пятый — «Мухин».

Чтобы все это наглядно организовать, я вырезал все события ножницами и наклеил на ватманы. На каждый год (действие романа занимает почти все 60-е. — Прим. автора.) один ватман. И слева я оставил место для того, чтобы прописать свой сюжет. То есть встречи моих героев, их диалоги, их заботы, их надежды, конечно же, определялись тем, что происходило справа, в реальной жизни. Время, которое проживают мои герои, во многом диктовало то, чем они занимались, чего они боялись. Таким образом, некоторые вещи развивались объективно, помимо моей воли, и удивляли меня самого. И моя история оживала.

СЭкономика у вас в замысле была с самого начала?

Да. Страна развивалась неэффективно, экономическая модель была чудовищно неэффективна, то есть неэффективна до такой степени, что непонятно вообще, как все могло в таком состоянии работать. И так как существовал очень красивый и яркий выход из этой ситуации, экономика у меня стала одним из действующих лиц.

Я имею в виду, в частности, гениальную схему Леонида Канторовича (получившего в 1975 году Нобелевскую премию по экономике за вклад в теорию оптимального распределения ресурсов. — Прим. автора), который придумал в конце 30-х теорию линейного программирования. Ее потом переизобрели американцы. Благодаря идеям Канторовича можно было минимизировать потери, можно было на ходу вводить миллион изменяющихся параметров, и система бы все обсчитывала, и наша плановая экономика могла бы стать самой эффективной на земле. Американцы потихонечку, естественно, этим тоже пользовались в рамках своих корпораций. Логистику своих ВВС так обсчитывали. А мы могли бы в масштабах национальной экономики это все ввести. Очень красивая идея, которая хорошо описана в романе-сказке англичанина Френсиса Спаффорда «Страна изобилия».

В конце 50-х стало удивительно модным сочетание экономики с кибернетикой. Наша кибернетика развивалась и, в общем, не отставала в этот момент от американской. И очень серьезно планировалось это все внедрять в масштабах страны. Хрущев учился достаточно быстро, был очень хваткий, и у него была правая рука — академик Засядько, который, собственно, и начинал экономические реформы, которые потом приписали Косыгину. Засядько собрал ведущих экономистов во главе с Евсеем Либерманом, которые придумывали новую модель, по которой должна была работать страна.

СНо Хрущева отстранили от власти и никакую новую модель так и не внедрили. И трудно сейчас решить, насколько это было реально — сделать из СССР Небесный Стокгольм. В середине романа, пока надежды еще живы, один из ваших героев говорит: «У нас все в стране есть: в науке — четыре нобелевских лауреата, прорыв в космосе, кибернетика, этот ваш Канторович, все что хочешь. И сила, главное, есть… Все соединить и включить, нигде в мире такого не получится». Вы готовы под этими словами подписаться?

Люди, которые жили в СССР в тот момент, в одночасье получили ощущение свободы и перспективы. Именно это и дало кумулятивный эффект, мы стали преуспевать во всем: в кино, в спорте, в науке, в космосе и так далее. Главное, что в тот момент имела страна, — коллективная сила. То есть не 250 миллионов отдельно живущих людей, не арифметическое их сложение, а n-квадрат, функция второго порядка, квадрат числа участников. Происходило перекрестное опыление: космонавты «опыляли» поэтов, поэты «опыляли» футболистов, футболисты — киношников. И было ощущение, что мы идем вперед и море нам по колено.

Хрущев был очень странный лидер. В России такие встречаются редко. Это люди, которые позволяют над собой смеяться, которые десакрализуют власть, которые управляют вдохновляя, как дирижер оркестром. Конечно, он лез не в свои дела. Конечно, он говорил, как сеять пшеницу, как строить пятиэтажки, как запускать крылатые ракеты. Но он умудрялся управлять страной, именно включая «режим вдохновения».

Начало конца наступило первого декабря 62-го года, когда случилась первая встреча Хрущева с интеллигенцией на выставке в Манеже (разъяренный Хрущев тогда называл художников-авангардистов «педерастами» и требовал очистить советское искусство от «всякого рода мазни». — Прим. автора.). С этого крах этой истории и начался.

Если подходить критично к этому ко всему… Да нет, пожалуй, я все же разделяю мнение моего героя. Не все бы получилось и не сразу, но если бы сохранялся тот вектор, то понабили бы мы шишек, что-то бы попортили, что-то получилось бы быстрее, что-то медленнее, но рано или поздно образовалось бы у нас нечто такое, чего не было и нет во всем мире.

СНебесный Стокгольм? Лучшее от социализма и лучшее от капитализма?

Сахаров в своей работе «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (а это уже 68-й год, и даже в этот момент, в мае месяце, все равно есть надежда) совершенно серьезно говорит о том, что есть пенек, есть лоза старая — капитализм, и есть привитый черенок — это социализм. И социализм не сможет без капитализма развиваться — точно так же, как и капитализм не сможет без социализма. Пусть от капитализма пойдут питающие корни, а от социализма — молодая поросль. Тем не менее в социализме он видел основную силу, основную надежду.

При всем при этом Небесный Стокгольм, этот прекрасный город, к концу романа вянет на глазах и превращается если не в зловещую, то не вполне состоятельную химеру. По словам моих знакомых в Швеции, даже шведы сейчас зашли в некий тупик. Они долго лелеяли свой земной Стокгольм и свою схему, и жили по своим ценностям, и пытались учить мир своим ценностям, терпеливо и последовательно. И вдруг закрыли мост между Данией и Швецией! (4 января 2016 года Швеция ввела паспортный контроль на границе с Данией. При этом беженцы, желающие подать прошение о предоставлении убежища, по-прежнему могут въехать на территорию страны. — Прим. автора.)

И, собственно, мои герои тоже прощаются с Небесным Стокгольмом на страницах романа. Они прощаются и уходят кто куда, все-таки вполне определенно предпочитая Небесный Иерусалим Небесному Стокгольму. Они понимают, что все внутри, и готовятся к погружению. Вся страна уходила под воду на 15 лет, и эти 15 лет нужно было как-то пережить.

СКстати, об уходе под воду. Уже в конце романа, под занавес 60-х, ваши герои говорят о том, что теперь их задача — «построить мост» и «сохранить культуру» для будущих поколений. «Выжить как цивилизации на одной шестой части суши». Я, когда читал, сразу вспомнил колонку Олега Кашина «Спасти Россию», у которой тот же посыл: главное сейчас — хоть как-то сохранить российскую цивилизацию. «Небесный Стокгольм» будут читать люди, которые живут в сегодняшней России. Они непременно увидят массу параллелей с тем, что происходит сейчас. Насколько эти параллели умышленны?

Я задумывал эту книгу в 2008 году, когда было совсем другое время, абсолютно другая реальность у нас в России. Мы про другое думали, по-другому общались и вообще многого чего не знали и не предполагали. Я просто погружался в то время, тщательно его исследовал, выписывал, выстраивал свою историю и просто работал над книгой. Но получалось так, что время настоящее догоняло время прошедшее.  Я с интервалом в два-три месяца общался с киношниками, которые приобрели у меня права на экранизацию, и они мне говорили: «Ты знаешь, чем дальше, тем твоя книга становится актуальней, и нам становится немного страшно».

С одной стороны, это случайность. Я попал, что называется, пальцем в небо. А с другой стороны, по всей видимости, это время меня подманивало именно для того, чтобы я связал ту эпоху с этой. Чтобы порассуждал в своей книге над тем, как человеку жить на земле, как ему быть самим собой, как ему себе не изменять, когда вокруг начинает происходить нечто такое, к чему он не готов.

Мои герои в какой-то момент понимают, что, в общем, все внутри: и счастье, и твой персональный ад. Они понимают, что каждое мгновение жизни может превратиться и в твой персональный ад, и в твой персональный рай. Эти мгновения раскиданы у каждого из нас по жизни. И, в общем, туда и нужно смотреть, туда и нужно идти и погружаться.

СДа, у вас там есть замечательный пассаж о счастье, я подчеркнул даже. Ну, и раз пошла речь о счастье, у меня немножко личный вопрос. Вы родились в 1961 году. Действие вашего романа начинается в декабре 61-го. Я родился в 79-м, и меня завораживает эпоха, которая начинается примерно с московской Олимпиады, с возникновения Ленинградского рок-клуба, и тянется до конца 80-х. Когда пишу что-нибудь, постоянно ловлю себя на том, что обращаюсь к ней. Воспоминания о родителях, о первых мелочах жизни заливают это время особенным светом. И все события «большой» истории 80-х, все события культуры, которых я тогда не видел или не понимал, кажутся какими-то особенно важными, особенно эпохальными. Вас подталкивало похожее чувство, когда вы писали роман? В какой степени «Небесный Стокгольм» — попытка еще раз прожить детство?

Может быть, это была главная причина того, что я его написал. Потому что и эпоха, и родители, и мир вокруг, и краски вокруг, — мне этого просто в жизни, скорее всего, не хватает. Такая прекрасная эпоха есть в жизни у каждого человека.

В изначальной версии романа у меня был постскриптум, где выяснялись дальнейшие судьбы моих героев. И из этого постскриптума было понятно, что роман был написан не позже чем в 79-м году. Все линии заканчивались декабрем 1979 года. Для меня было сначала странно, почему вдруг так у меня в голове решилось. А потом я понял: начался Афганистан. Мне кажется, что Афганистан — это как раз нулевой эпизод. А Олимпиада — первый, потому что наша Олимпиада именно в том виде — это было следствие Афганистана. И эпоха, о которой вы говорили, началась все-таки не в 80-м, а в 79-м году.

СПолучается, именно в год моего рождения.

Ну вот.

СНапоследок вопрос из праздного любопытства. Я в январе 2015-го был на замечательной выставке на «Винзаводе», посвященной советской экспериментальной музыке. Эта музыка занимает важное место и в вашем романе. Вы к той выставке не имели никакого отношения?

К выставке отношения не имел, но я знаком с Андреем Смирновым, который возглавляет «Термен-центр». Когда-то давным-давно, еще в 80-х, мы с ним общались, потом я все время знал, чем он занимается, и читал его интервью. Эта музыка — моя любовь. И в пазле, о котором я говорил, она как раз пропущена. «Симфония гудков» или студия «Мультзвук», или двадцатитрехструнная гитара, или мультихроматический строй — это то, что 99,9% наших людей не знают про историю своей страны.

Может быть, отчасти «Небесный Стокгольм» восполнит эту матрицу. Потому как некоторые части этой матрицы заюзаны слишком сильно, а некоторые вообще не проявлены. И может быть, я какую-то часть этой матрицы через свой «Небесный Стокгольм» для современного человека и проявлю.

Ведь количество попыток неограниченно. У нас не три попытки, как у штангиста. У нас время обращено в будущее, и наша спираль развития обращена в будущее. Поэтому, справедливо говоря, мы должны обращаться к тем счастливым моментам, которые у нас были, к тем надеждам несбывшимся, которые у нас были, к тем вещам, которые кто-то задумывал и хотел воплотить, но они не были воплощены. Это, в общем-то, основная мысль моего проекта «Из жизни планет», который я, может быть, и донашиваю в литературной версии в «Небесном Стокгольме».С