Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Архив колумнистов  /  Все

Наши колумнисты

Константин Зарубин

Советская сказка и шведская быль

Несбывшаяся оттепельная утопия — прекрасное чучело, имеющее мало общего с тем, как происходит социальный прогресс в реальном мире

+T -
Поделиться:

Пролог

Стокгольм небесный и земной

Меня, как и Олега Нестерова, которого я недавно расспрашивал о его новом романе «Небесный Стокгольм», одолевают эмоции, когда я думаю о советской оттепели. Мне часто кажется (с оглушающей, почти религиозной ясностью), что более фантастического времени в истории не было. Именно там и тогда, твердит упрямая шарманка в моей голове, в СССР первой половины 1960-х, у человечества был шанс построить невиданное общество. Справедливое, светлое, сверху до низу пропитанное творческой энергией.

Любой человек, проживший на свете больше 25 лет, должен понимать, что такая жгучая, хмельная вера — верный признак большого заблуждения. Скорее, даже набора заблуждений, больших и маленьких, и прилипших к чему-то очень личному (и потому бесценному).

Книга Олега Нестерова — щадящая деконструкция легенды о 60-х. «Небесный Стокгольм», совершенное государство, о котором грезят его герои, оказывается несовместим с советской действительностью.

Впрочем, похоже, не только с советской. С любой действительностью. Деконструкция 60-х у Нестерова происходит под флагом Небесного Иерусалима и под лозунгом «Беги в себя». Политический настрой его героев в конце романа — настрой то ли эпикурейцев, то ли святого Августина.

Эпикурейцы, напомню, исходили из того, что эпоха гордых демократических полисов, граждане которых решали свою судьбу сами, ушла навсегда. Когда твое государство — это бывший генерал Александра Македонского или римский император, «Беги в себя, люби друзей, не лезь в политику» — единственная политическая платформа, достойная мудреца.

Святой Августин, в свою очередь, писал про «град земной» и «град небесный», пока Западная Римская Империя билась в предсмертных конвульсиях. В его понимании, любой «град земной», то есть государство, — всего лишь особо удачливое сборище бандитов. Ждать справедливости от государства бесполезно. Справедливость будет только в Небесном Иерусалиме. Наша главная и единственная политическая задача — как-нибудь перекантоваться до гробовой доски.

Когда я смотрю на мир сквозь российские очки, политфилософия святого Августина выглядит в высшей степени резонно. Хочется скорбно кивнуть. Свернуться аполитичным калачиком. Твердить слова Олега Нестерова о счастье: «Счастье, наверное, никакая не награда и не цель впереди. Это просто мгновенное ощущение твоей любви, обращенной к миру. И это мгновение и есть сама живая жизнь».

Но загвоздка в том, что я живу в окрестностях реального, приземленного Стокгольма. Я не всегда смотрю на мир сквозь российские очки. И склонен думать, что гордый демократический полис бессмертен, а его сверхзадача выполнима: создать условия, в которых как можно больше людей имеют роскошь как можно чаще и разнообразней искать свои мгновения любви к миру, а не кусок хлеба, крышу над головой, деньги на лечение или убежище от косной жестокости сограждан.

Поэтому свой личный миф о 60-х я буду потрошить немного иначе. 

Надрез первый

Историография от Фридриха Ницше и Родиона Раскольникова

Мне, как и большинству из вас, стоит значительных усилий не видеть в истории человечества сагу о похождениях героев, гениальных одиночек и великих тиранов. В этой бородатой саге смысл жизни любого общества сконденсирован в поступках кучки сверхлюдей (почти всегда — мужского пола). Их грандиозные выходки сияют, как снежные шапки в разреженном воздухе гималайских вершин. 

Такое представление об истории возникло задолго до Раскольникова с его карикатурными рассуждениями о сортах людей, задолго до экзальтированной прозы Ницше о сверхчеловеке. Но я хочу подчеркнуть именно карикатурность и экзальтацию. Наши споры о сравнительных достоинствах государств постоянно скатываются в инвентаризацию уберменшей. А сколько «у них» гениальных писателей? А сколько высоколобых режиссеров? Да разве «у них» были великие политики? А кто вообще слышал про «их» космонавтов?

Все это нелепо даже в исполнении столичного бомонда. Но в устах и мозгах большинства населения фиксация на творческой элите выглядит особенно уморительно.

«Одаренный, но бедный. Дай ему такой же шанс. Голосуй за Рабочую партию». Предвыборный плакат шведских социал-демократов. 1948 год

Перенеситесь мысленно в какой-нибудь 1830 год. Где вы? Подле Пушкина в дворянском салоне или под розгами на военном поселении в Могилевской губернии? Вот-вот, я тоже почему-то в салоне, внимаю пииту. Отпрыски крестьян и рабочих, уроженцы безвестных Зажопинсков, офисный планктон в первом-втором поколении, мы грезим об «эпохе Пушкина», «Серебряном веке» и съемочных площадках на оттепельном «Мосфильме», словно ничего другого в гигантской империи не происходило — особенно с расходным человеческим материалом вроде наших предков. 

Впрочем, самое смешное/трагичное в том, что даже по шкале Раскольникова — Ницше, даже в единицах гениальности на кубометр населения в СССР 60-х не было ничего уникального. Зациклившись на богемной верхушке советского айсберга, мы поражаемся достижениям оттепели не с той стороны.

От XX съезда до разгрома Пражской весны: два десятка прекрасных, почти не фальшивых фильмов; примерно столько же отличных, почти не фальшивых книг; один Окуджава, один Высоцкий и несколько Юриев Кукиных. С ума сойти. Многонациональная страна в 200 миллионов человек и 11 часовых поясов не смогла создать в десять раз больше великих фильмов и книг. Не смогла родить хотя бы один музыкальный стиль, способный покорить мир. Редкие цветы оттепели, проросшие сквозь худсоветы, Главлит и лично тов. Хрущева, презиравшего любое искусство, кроме плакатного, кажутся пышными джунглями только на фоне сталинской пустыни.

С наукой похожая история. У меня полприхожей обклеено Гагариным и передовицами газет за апрель 61-го. И это даже не шутка. Пару месяцев назад я умылся слезами умиления, когда нашел в интернете старый фильм Би-би-си про новосибирский Академгородок. У меня, товарищи, коленки подгибаются от советской науки. В некоторых областях — прежде всего в физике, свободной от идеологической узды и щедро накаченной деньгами, — советские ученые добивались сказочных результатов.

Но сказка лопалась на порогах гуманитарных факультетов. Даже на пике оттепельного либерализма в СССР не было ни политологии, ни честной истории, ни полноценной социологии. Что особенно показательно, в СССР почти не было философии. Все философские проблемы большевики раз и навсегда решили в декретном порядке.

Как водится, моя типовая голова совмещает несовместимое: веру в советскую научную утопию 60-х и убежденность, что запрет на философию — это запрет на человеческое достоинство. Разрешить это противоречие в пользу СССР не помогает даже любимый довод фанатов диктатуры: мол, народ плевать хотел на ваше интеллигентское достоинство. Мол, народу бы колбасу в холодильнике и крышу над головой. Дело даже не в том, что этот аргумент сочится презрением к человеку. (Сторонник диктатуры презирает людей по определению.) Главное, что советские академгородки и межконтинентальные ракеты, на которые между делом нахлобучили Лайку и Гагарина, существовали как раз вместо колбасы, холодильников и жилплощади. 

Надрез второй

Снобизм

До сих пор я разбирал свое преклонение перед оттепелью, не заикаясь о Земном Стокгольме, то есть скандинавском социализме шведского разлива. Пора это исправить. 

Чуть выше я пропесочил любителей диктатуры за презрение к людям. Чья бы корова мычала. Презрение к людям — это именно то, что переполняет меня в шведском супермаркете, когда я созерцаю таблоиды и журналы про кошек, фитнес, рыбалку, хоккей и склоки в местной королевской семье. Ибо в том прекрасном обществе, которое, по легенде, мог построить только оттепельный СССР, никаких таблоидов и журналов про кошек нет в принципе.

Гражданин моего совершенного государства, как сказал бы редактор Туронок из довлатовского «Компромисса», обречен на интеллектуальное творчество и философские диспуты по 16 часов в сутки. А граждане реальной Швеции массово жарят в саду сосиски, обсуждая футбол и обои для дачи. И сноб в моей голове воротит нос, торжествуя: и это че, все? Вот это вот и есть ваш хваленый конец истории?

К счастью, более вменяемая часть меня при этом краснеет от стыда. Она, в частности, вспоминает шведского мужика, как-то чинившего нам проводку. Его прислала муниципальная жилконтора, у которой мы снимали квартиру.

Мужику было за пятьдесят. Он улыбался уже с порога, а когда выведал у моей жены, что она из Америки, расцвел, как майская черемуха. «О, Америка, — сказал он. — Я туда ездил за машиной». В шведской провинции, понимаете ли, народ увлекается классическими американскими авто 50–60-х годов. Покупает их, чинит, холит, изредка разъезжает на них по улицам, испуская антикварные выхлопные газы и рокабилли на всю катушку. У нашего электрика таких экспонатов было три штуки. За одним из них он лично ездил в Штаты. Однажды во время отпуска.

Этот шведский электрик нейтрализует мой гадский снобизм. Да, любые гробы на колесах, включая классические, нагоняют на меня смертную зевоту не хуже королевских сплетен. Но, во-первых, мои унылые вкусы не имеют ровным счетом никакого значения. Человек зарабатывает деньги, платит налоги и волен искать свой творческий выхлоп и мгновения любви там, где ему ближе всего. Лишь бы движок заменил на современный, чтобы общий воздух не портить.

А во-вторых, шведскому электрику не приходится ничем жертвовать ради своих драгоценных тачек в стиле «К нам в колхоз приехал Элвис». Ни бесплатной медициной. Ни приличной пенсией. Ни, самое главное, образованием детей, которые могут учиться до посинения в любом вузе страны в любом возрасте. Набираться там той самой несносной высоколобости, что столь мне мила.

«Не дай повернуть время вспять. Выбери продолжение социальной политики». Классический предвыборный плакат шведских социал-демократов

Я не знаю, чем будут заниматься граждане самого лучшего государства. Возможно, не кошками, не рыбалкой и не сплетнями о принцессах. Но если они откажутся от этих увлечений, то лишь потому, что против любого вида монархии, а также против убийства и эксплуатации животных есть весомые этические доводы. А не потому, что все это недостаточно «культурно» или «духовно». Брезгливые мечтатели вроде меня могут дорваться до власти, могут запретить таблоиды и провозгласить царство интеллекта, как это однажды сделали в СССР. Но единственное царство, которое можно построить таким образом, — это царство лицемерия, лжи и, в конечном счете, потерянного счастья. 

Надрез третий

Чистоплюйство

Несбывшийся СССР из альтернативной вселенной особенно сладок, потому что соткан из пресловутой «позитивной повестки», за отсутствие которой так любят склонять российских диссидентов. Повестка 60-х целиком состоит из красивых идеалов и пафосных целей. В контексте советской пропаганды не могло быть иначе. Но, даже понимая это, я ведусь на оттепельный позитив, как кот на валерьянку. 

В реальной шведской социал-демократии почти все наоборот. Ее ключевые достижения выросли из «негативной повестки», из неприглядного публичного копания в социальных язвах. Историю современной Швеции можно написать в виде обличительных воплей: «У нас бедные!», «У нас тесно!», «У нас грязно!», «У нас сексизм!», «У нас расизм!», «У нас гомофобия!», «У нас трансфобия!», «У нас иммигрантские гетто и социальное расслоение!» Начиная со знаменитой серии радиорепортажей Lort-Sverige (лучше всего перевести как «Страна нечистот») 1938 года и по сей день шведские СМИ хронически заламывают руки и бьют в набат.

Что характерно, мы, приезжие из бывшего СССР, быстро включаемся в этот национальный стон. Как только проходит первый шок от столкновения с комфортабельной шведской повседневностью, как только Россия/Украина/Латвия расцветает в иммигрантской голове ностальгическим флером, мы замечаем, что в Швеции все не так, как надо. Врачи не ходят на дом,  детей в школе не заставляют учить стихи, налоги высокие, туземцы бездуховные, в риксдаге одни дебилы, на улице одни гей-парады, а уж что понаехало тут всяких с нешведскими ценностями — это вообще караул.

Я без конца ловлю себя на этом нытье. Ною, что поезда вечно выбиваются из графика (шведские диспетчеры перестраховываются и тормозят составы при малейшей проблеме на путях). Ною, что местные студенты не умеют зубрить. И, разумеется, закатываю глаза от смехотворных шведских «скандалов» и «кризисов», раздутых на все первые полосы общенациональных газет.

Все это так непохоже на мой ненаглядный несбывшийся СССР. Там-то, конечно, никто не ноет. Никто не капает на мои креативные мозги из-за того, что два туалета в Уппсале не приспособлены для инвалидов, кому-то не продлили больничный, кого-то не вызвали на собеседование из-за нешведской фамилии, а какой-то препод отбивает у студенток всякий интерес к физике своими шуточками про блондинок. Там, в моем Небесном СССР, социальные язвы и язвочки рассасываются сами, не выдержав общего духовного накала и социальной гармонии.

«Женщины. Нас много. Мы избиратели. Мы строим будущее. Мы голосуем за Социал-демократическую рабочую партию». 1936 год
 

Эпилог

У разделанного чучела

Все, деконструкция на сегодня закончена. Моя несбывшаяся оттепельная утопия — прекрасное чучело, имеющее мало общего с тем, как происходит социальный прогресс в реальном мире. Я молюсь на это чучело, потому что оно говорит на моем родном языке.

Что до скандинавской социал-демократии, то она, само собой, тоже не рай на земле. И вилами на воде писано, сколько еще протянет шведская модель в мире, который, по большей части, ужасно далек от шведской модели.

Но я убежден: путь к Небесному Стокгольму, ежели таковому вообще суждено появиться на этой планете, во многом совпадает с вихляющей траекторией земной Швеции. Более справедливых обществ, чем скандинавские демократии, на земле просто не было. Поэтому во имя «позитивной повестки», которая нам всем так дорога, закончу Шведским Набором Строителя Приземленного Рая:

1. Общественные СМИ, независимые от  бизнеса и правительства; независимый суд; сменяемая власть.

2. Свобода слова, собраний и предпринимательства.

3. Отлаженная система прогрессивного налогообложения; культура уплаты налогов.

4. Одинаковая, бесплатная медицина для лиц с любым уровнем дохода.

5. Бесплатное, неограниченное высшее образование.

6. Права и судьбы конкретных людей как убойный аргумент в большинстве политических дебатов.

7. Повсеместные жалобы и благородный гнев по поводу любых недостатков в работе государственных и общественных институтов.

8. Плоская иерархия. Никаких китайских церемоний, никакого ритуального расшаркивания ни перед кем всего лишь за то, что он старше, богаче, выше чином или может влепить тебе «неуд».

9. Гуманитарная внешняя политика. Укоренившееся понимание того, что Небесного Стокгольма не будет нигде, пока его не будет во всем мире.

10. Замыкает десятку самое главное. То, ради чего все затевается. Большинство граждан (в идеале — все) должны иметь реальный шанс столкнуться с вопросами, которые на протяжении веков мучили только горстку мужчин из высшего общества: кто я? что я? зачем я? куда податься? какую выбрать судьбу? что делать с этой коротенькой, нелепой, непонятной жизнью посреди бескрайнего мироздания?

Если вас по-прежнему тянет оценивать шведский социализм по шкале Ницше — Раскольникова, интернет вам в руки. Выясняйте, какой стахановский объем культуры, науки, технологий и банальной прибыли производит холодная, лишенная нефти страна с населением меньше московского. Мне же, внуку крестьян, сыну шахтера и учительницы, уроженцу советского Зажопинска, и так ясно, как выглядит лучший двигатель прогресса. Это роскошь мучиться невыносимой непонятностью бытия, не прогибаясь под обязательную идеологию и не думая о куске хлеба.