Варвара Мельникова: Мы живем в стране, которая не любит изменений

«Сноб» и «Кухни “Мария”» продолжают совместный проект «Кухонные разговоры» — это серия интервью с самыми успешными женщинами страны. Лика Кремер и Ксения Чудинова встретились с директором Института медиа, архитектуры и дизайна Strelka Варварой Мельниковой, в редакции проекта «Сноб», где установлена кухня модели «Твист», — и расспросили ее об изменениях в городе, выигранных тендерах, общении с чиновниками и о том, как будет выглядеть Москва через пять лет

Участники дискуссии: Юрий Аввакумов
+T -
Поделиться:
Фото: Татьяна Хессо
Фото: Татьяна Хессо

Кремер: С чем вам приходилось сталкиваться и какими методами вы действовали, убеждая?

Мельникова: Сталкиваешься с классической историей: мы тут сидели 10 лет, никакие профили улиц не рисовали и нормально себя чувствовали. Сопротивление, конечно, есть. Оно преодолевается тем, что у тебя есть важные договорные отношения с ними — для тебя важные. Потому что если ты сейчас добьешься каких-то результатов, то это будут системные результаты, которые потом могут привести к действительно важным изменениям в области благоустройства. Поэтому ты понимаешь, что есть какой-то аспект, где ты не можешь отступить назад.

Например, мы посмотрели на огромное количество фонарей, которые Москва заказывает при ремонте. Исторических фонарей может быть 15, 20, 30 разных вариантов. В результате, с точки зрения городского вида, мы получаем абсолютную какофонию. Но можно сделать и то, что сделали мы. Мы с музеем «Огни Москвы» взяли настоящий исторический фонарь, сделали эскиз, вычертили все рабочие чертежи, отдали их на энное количество заводов для того, чтобы они могли это осметить. После все чертежи еще раз уточняются, и в итоге Москва имеет чертеж, который она может дать любому заводу, чтобы они производили один тип фонаря. Было какое-то количество людей, которые не хотели, чтобы так было. Но это, конечно, не история каких-то тайных злых умыслов.

Кремер: Я не про тайны, я про косность.

Мельникова: Это история про то, что мы живем в стране, которая не любит изменений. Может быть, потому что у нас было их очень много.

Чудинова: Вы же не случайно предлагаете один тип фонаря? Потому что никто не в состоянии выбирать? А отсюда вопрос про вкусовщину: кто решает, чтобы на Тверской были деревья? Оказавшись в Хохловке, я лично удивилась: она какая-то странненькая.

Кремер: Потому что ты тоже здесь живешь и ты тоже не любишь изменений.

Фото: Татьяна Хессо
Фото: Татьяна Хессо

Чудинова: У меня было ощущение новодела и чувство, что чей-то вкус победил. Чей? Правильно ли я понимаю, что выбор для чиновников и общества настолько сложен, что проще навязать один тип фонаря, один вид Тверской или Хохловки?

Мельникова: Во-первых, не Хохловка, а Хитровка. Во-вторых, мы ее не делали. Ну смотрите, про фонарь. Есть исторический фонарь для улиц, у которых ярко выраженный исторический контекст. И есть нейтральные фонари, которые ставятся на улицах с более сложной городской застройкой. Москва владеет правом на чертеж, он находится в публичном доступе. Световая компания, которая собирается быть подрядчиком, должна просто взять этот чертеж и произвести то количество фонарей, на которое она подпишется. Соответственно, на тендере компании будут конкурировать только по качеству исполнения работ и по стоимости. Это и есть, собственно говоря, прозрачная честная конкуренция.

Кремер: Дороже ли у нас благоустройство, чем в Лондоне или в Берлине? И за счет чего оно могло бы быть дешевле?

Мельникова: Сказать, что Москва занимается каким-то дико дорогим благоустройством, я не могу. Сравните: Париж, площадь Республики — 327 миллионов рублей за гектар по курсу на 2014 год. Таймс-сквер — что делало бюро Snøhetta — 728 миллионов рублей за гектар.

Чудинова: 728 миллионов рублей за гектар? А сколько у нас?

Мельникова: Да, это все в рублях, мы переводили. У нас в среднем за гектар — где-то 129 миллионов.

Чудинова: Что-то мы совсем обнищали.

Мельникова: Exhibition Road — это вообще 896 миллионов рублей за гектар. И если в 2014 году благоустройство там стоило в три-шесть раз дороже, чем здесь, то по нынешнему курсу это еще больше.

Кремер: А какая часть стоимости нашего благоустройства состоит из валютных расходов?

Чудинова: И вообще есть ли они?

Мельникова: Есть часть ландшафта, которая везется не из России, и это все стоимость в евро.

Чудинова: Об этом все говорят и очень ругаются из-за этого.

Мельникова: Пожалуйста, обругайся. В нашей стране нет питомника, в котором можно купить, например, ясень, сосну, липу в возрасте 10–15 лет — это примерный возраст молодого дерева, который нужен, чтобы высадить его на достаточно агрессивной улице Тверская и чтобы оно не сдохло. Немецкой компании, которая высаживала деревья на Неглинной, 300 лет! Они высаживали елки в Александровском саду еще при Александре Первом. У нас же нет качественных больших питомников. Во многом еще и потому, что для того, чтобы вырастить дерево, нужно потратить 20–30 лет, — это достаточно большой срок. Предпринимателю нужна для этого как минимум экономическая стабильность.

Фото: Татьяна Хессо
Фото: Татьяна Хессо

Кремер: Хорошо, про деревья понятно. Чего еще нет?

Мельникова: Специалистов мало. Улицы, которые мостятся, и прочие строительные работы делаются людьми, которые приехали по большей части из разных постсоветских республик и, скорее всего, не из городов, а из деревень. Уровень их квалификации — бытовой, а не профессиональный.

Они должны выложить плитку определенного рисунка, и мы говорим не только про красоту, а еще про количество остатков, количество зазоров или их отсутствие, стыки. Короче, те самые детали, которые делают потом внешний вид улицы аккуратным. И эти рабочие учатся этому прямо сейчас — и это совсем не так, если бы ты привез себе бригаду немецких рабочих, которые уже…

Чудинова: Тоже 300 лет работают.

Мельникова: Да, плитку тоже клали 300 лет. Возьми все что угодно, любой уровень экспертизы — столкнешься с одной и той же проблемой.

Кремер: В смысле, архитектор, который должен спланировать, тоже довольно...

Мельникова: Большинство архитекторов, которые здесь работали, планировали общественные пространства вроде Манежной площади, где всем неуютно. То есть у тебя либо такой уровень исполнения, либо у тебя люди, которые еще пока мало что умеют.

Кремер: Хорошо, деревья, рабочие, архитекторы, какие еще статьи расходов иностранные?

Мельникова: Это, пожалуй, все.

Кремер: Сейчас город выглядит как пациент, которому на наших глазах делают какую-то сложную операцию. Что это за операция? Это пластика носа, сложная хирургия, полостная операция внутренних органов? И как эта операция меняет идентичность Москвы?

Мельникова: Я, честно говоря, не понимаю, как отвечать, потому что я не понимаю этой метафоры. Я не хирург.

Кремер: В чем некорректность метафоры? Очевидно, что сейчас Москва выглядит раскуроченной, и это вызывает раздражение, возмущение, даже Ксюша Чудинова говорит, что пробки из-за этого.

Чудинова: Слушайте, Чудинова возмущается работами на своей маленькой скромной улице, где никому даром это никогда не было нужно.

Кремер: А каждый на своей. В итоге получается общественное возмущение.

Мельникова: Да, все мои знакомые призывают меня к ответу по поводу этого благоустройства и ремонтных работ. При этом я понимаю, что благоустройство является очень важным и приоритетным видом деятельности для города, и общественные пространства — это и есть современная инфраструктура города, которая городу необходима и которой у Москвы долгое время не было вообще. При этом на данный момент мы, конечно, наблюдаем самую дискомфортную их часть. Простите, что сейчас неудобно. Но я могу здесь только всем нам посочувствовать и еще раз призвать к терпению — к сентябрю закончим. Почему это нужно делать так масштабно? Потому что, в отличие от большинства других городов, здесь есть только пять месяцев, когда ты можешь проводить строительные работы.

Фото: Татьяна Хессо
Фото: Татьяна Хессо

Кремер: Из-за климата?

Мельникова: Да. Ты не можешь растянуть работы на 12 месяцев. Поэтому, конечно, это выглядит по-военному, мобилизационно. Когда ты делаешь ремонт в своей собственной квартире, ты в большинстве случаев находишься в конфликте с прорабом, а строителей считаешь не очень хорошими людьми. И пока у тебя идет ремонт, ты жалуешься, что он затянулся. Наши поведенческие реакции на программу «Моя улица» могут быть неприятны мне, правительству Москвы, еще большому количеству людей, но они естественны. Почему? Потому что эти работы нарушают повседневный сценарий. Ты выходил из метро и ходил по этому узкому говняному тротуару много лет подряд, и тебе даже в голову не приходило, что ты можешь ходить по тротуару, который будет в три раза шире.

Кремер: Не надо мне ничего нового, оставьте как было, не надо ничего рыть — это естественная реакция.

Чудинова: Раздражает еще и потому, что вы все время говорите, что в центре любых изменений — человек. Но что это за человек? Что ему надо? Москва — это финансовый центр, здесь большие пассажиропотоки, здесь никто не гуляет по центру, и не надо нам этих ваших широких улиц. И что вы думаете, как изменится город?

Мельникова: Когда мы открывали «Стрелку» в 2009 году, я разговаривала с урбанистами из разных школ: Британской школы дизайна, ВШЭ и другими. И все сказали: вы знаете, урбанисты никому не нужны и в следующие лет 20 нужны не будут. Прошло 7 лет. Как видим — нужны. У нас образовалось энное количество архитектурных школ и т. д. Когда мы начали заниматься парками, то пришли ко всяким консервативным чиновникам и спросили: «А почему парки открыты только летом? Почему они закрываются зимой?» Нам сказали: «Вы что, не знаете? Наш человек зимой не гуляет, он дома сидит». Мы сказали: «Правда? А давайте-ка посмотрим». Поэтому не надо мне рассказывать про то, что в центре люди передвигаются только на машинах, что мы никогда не будем ходить пешком или кататься на великах.

Чудинова: Москва — не Амстердам, потому что у нас не так тепло.

Мельникова: Москва — не Амстердам, Москва — не Париж, Москва — не Нью-Йорк, но Москва — это Москва.

Назад Читать дальше

Перейти к третьей странице
Комментировать Всего 1 комментарий

феноменально