Марианна Максимовская /

Ксения Соколова:
Ветер дует в наши паруса!

Постоянный автор «Сноба» Ксения Соколова решила оставить журналистику и выступить в новом для себя амплуа политика: она баллотируется в Думу от Партии роста. В интервью Марианне Максимовской Соколова рассказала о том, зачем ей это нужно, где у партии «двойная сплошная», где кончаются личные компромиссы и каким образом русский язык может помочь людям перестать быть инопланетянами

+T -
Поделиться:
Фото: Семен Кац
Фото: Семен Кац

Максимовская: Хорошо. Допустим, Партия роста демонстрирует феноменальный успех и ты, Ксения Соколова, триумфально проходишь в Государственную думу. При этом, парламентское большинство — надеюсь, у тебя нет иллюзий, кто будут эти люди? — собирается принимать разные удивительные законы. Они принимают новый «закон Димы Яковлева», против которого ты же протестовала и задавала первой об этом вопрос президенту на пресс-конференции.

Соколова: Да, так было.

Максимовская: Или вот «пакет Яровой» новый принимают. Каковы будут твои действия? Зажмуриться и просто не голосовать против того, что тебе претит? И потом рассказывать внукам у камина, что да, была я в этой Думе, но знаешь, внучек, рука моя буквально не поднялась нажать кнопку, я просто тихо отвернулась. Так будешь рассказывать?

Соколова: Увы, возможно своими словами я подведу товарищей по партии и пошлю неправильный сигнал куда надо, но я в любом случае голосовала бы против «закона Димы Яковлева». Здесь, думаю, ты можешь упрекнуть меня в противоречии: я сама говорила о принятии существующей реальности. Но у меня есть четкие границы. Я готова разговаривать, иметь дело с людьми, которые приняли такой закон. Я пришла на ту пресс-конференцию и задала вопрос. Я готова приложить все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы убедить их не принимать или отменить его. Но я не готова участвовать в принятии такого закона. Мне дороги хорошие отношения с Господом Богом.

Максимовская: Поэтому в Думе заседала госпожа Яровая, а не ты.

Соколова: По «пакету Яровой» я бы тоже голосовала против. Я считаю эти законы порождением безумия, которое пора прекращать.

Максимовская: Тогда что ты вообще собираешься в этой Думе делать?!

Соколова: Прекращать безумие — я же сказала.

Максимовская: Это к вопросу про слова. Ты, безусловно, блестяще владеешь русским языком. А еще привыкла называть вещи своими именами. Между тем политика — область, где надо слова очень осторожно выбирать, подменять понятия, лицемерить, обещать то, что не собираешься выполнять, и т. д. Таковы правила игры. Не только у нас в России — они одинаковые везде.

Соколова: Отвечу тебе честно — пока еще не стала лживым политиком. Я долго присматривалась к российской политике и даже получала разные предложения. Но всегда отвечала отказом. Именно по затронутой тобой причине: я не знала, как примирить свойственную мне от природы искренность и птичий, читай: лживый, лицемерный язык политика. Я ломала голову над этим. Потом я просто решила выучить этот язык, просто как новый язык, чтобы понимать его, но использовать минимально. Возможно, я себя переоцениваю, но сейчас мне кажется, что я придумала, как справиться с задачей. Я полагаюсь на свое владение словом, а также эмпатию и искренний интерес к людям, который сформировала во мне профессия. Буду стараться говорить с ними честно, по делу, пытаться решать их проблемы, а не свои за счет них, отстаивать их интересы. Как-то так.

Максимовская: А как быть с партийной дисциплиной?

Соколова: Готова идти на компромиссы, но не в области основополагающих для меня вещей, в том числе нравственных.

Максимовская: Скажи, а какими конкретно темами ты бы хотела заниматься как политик? Необязательно в Думе. Твоя предвыборная кампания уже началась.

Соколова: В Думе мне, наверное, больше всего было бы интересно заниматься международной политикой — думаю, я могла бы поспособствовать делу улучшения несколько… демонического имиджа нашей страны в глазах мирового сообщества. Конечно, хотелось бы улучшить положение представителей моей профессии — только, похоже, проблемы журналистики лежат не в законодательной, а в эмпирической области — возвращаемся к загадочной «двойной сплошной».

Максимовская: А вот представь, занимаешься ты международными делами… Демонстрируешь «нашим западным партнерам» свое обаяние. Ты — такая, как они, понятная им, европейская и т. д. И вдруг происходит новый всплеск холодной войны. И тут на твоем лице появляется какое-то новое, несвойственное ранее выражение.

Соколова: Все знают, особенно последнее время, что моя страна склонна к разного рода сюрпризам. Превратить ее в предсказуемого игрока — вопрос длительного времени и серьезных усилий. Я во всяком случае готова усилия прилагать. В том числе примиряя, объясняя, договариваясь и т. д. А также разбираясь внимательно, так ли уж «где не надо» проводятся эти учения. Потому что, как ты сама заметила, язык политики обманчив везде, не только у нас.

Максимовская: Давай поговорим про твоих соратников по партии. У вас же там теперь Ирина Хакамада? Вы уже встречались на ваших партийных мероприятиях?

Соколова: Да.

Максимовская: А есть у вас кто-то еще из медийных, раскрученных лиц? Вот у Прохорова привлекали избирателей Аллой Борисовной.

Соколова: «Медийных раскрученных» нет, но есть, например, Оксана Дмитриева — очень сильный, опытный действующий политик. Также среди лидеров списка и региональных кандидатов много предпринимателей, людей, занимающихся проблемами бизнеса и т. д.

Максимовская: Учитывая специфику партии, ты могла бы «переводить» с языка политики и бизнес-терминологии на обычный.

Соколова: Готова «переводить»!

Максимовская: Так, может, Титов тебя как толмача и взял? Для перевода с «омбудсменского» языка на человеческий.

Соколова: О, такую работу я люблю! Причем и конкретно, и в самом широком смысле. Я вообще считаю, что Титов с его харизмой «примирителя» именно сейчас может стать очень значимой фигурой на политическом поле. Основополагающая проблема российского общества на данный момент — абсолютная разобщенность, враждебная настроенность элит, групп, социальных слоев, классов в отношении друг друга. То, что на сленге называется «файтинг» и «хейтерство». Все ненавидят всех. Никто не хочет разговаривать, поставить себя на место другого, проявлять эмпатию. Люди до предела невротизированы, издерганы экономическими проблемами и т. д. Возьми близкий нам «Фейсбук» — даже спич про котиков может закончится дичайшей руганью. Я уже не говорю про людей, которые имеют реальную власть и могут влиять на судьбы многих. Власть прессует несогласных, чиновники воруют у бедных, правоохранители сажают бизнесменов — мало того, что это абсолютное позорище, но ведь сажают они своих соотечественников! Кажется, это соображение никому даже в голову не приходит. Мы, русские, друг другу никакие не «свои». При этом мы все так или иначе в одной лодке. Мы — нация, говорим на одном языке, и нам предстоит договариваться между собой на этом языке, хотим мы этого или нет. Просто чтобы сохраниться, не существует другого выхода.

Фото: Семен Кац
Фото: Семен Кац

Максимовская: Для тебя это «мы говорим на одном языке» — фигура речи или ты действительно придаешь этому обстоятельству решающее значение?

Соколова: Расскажу тебе один давний, но очень важный для меня эпизод из журналистской работы. Несколько лет назад я организовала экспедицию Москва — Владивосток. Мы ехали через всю страну на машинах. Где-то в Сибири решили сделать репортаж про жизнь отдаленной от дороги деревни. Там встретили бомжа, который кормился тем, что читал детям стихи за еду. Я попросила его прочесть что-нибудь и мне — за бутылку водки, такой эффектный сюжет для статьи, да? И он вдруг прочел мне редкое стихотворение Блока, которое я тоже знала наизусть. Этот человек потом долго не шел у меня из головы, он во мне что-то сильно задел. Мы во всех смыслах находились на расстоянии друг от друга, как инопланетяне. И тем не менее оба знали наизусть один и тот же редкий и сложный стих. На одном языке. Эта было как общий код, точка, в которой рождается понимание, эмпатия, мое желание услышать и, возможно, помочь. Долгий опыт в журналистике научил меня стараться понимать людей, уметь ставить себя на их место, находить общие точки. Очень полезное качество для переговорщика. Начать переговоры — наверное, вообще основной смысл моей политической попытки.

Максимовская: Про попытку переговоров — я с тобой соглашусь. Это, наверное, самое важное из того, что мы здесь обсуждаем. Страна два с лишним года находится в состоянии гибридной войны. В обществе идет гибридная гражданская война. К счастью, именно гибридная, «диванная». Есть крайняя поляризация общества, высокий уровень агрессии, нежелание слушать другую сторону. Лично я, например, два года назад поняла, что не могу больше заниматься взвешенной, объективистской журналистикой.

Соколова: «Взвешенной» — ключевое слово. Потому что от тебя требуется встать на чью-то сторону.

Максимовская: Именно! Надо было встать на чью-то сторону. Уйти к условным государственникам либо в условную оппозицию. Но такова была ситуация двухлетней давности. И я жду момента, когда можно будет сказать: «А теперь давайте попробуем всё же найти общий язык. Это — наша общая страна». Возможно, этот момент сейчас наступил, в чем я пока не уверена… Может быть, ты почувствовала это раньше. Может быть, и власть почувствовала, что надо уже раздвигать эту «двойную сплошную».

Соколова: Когда меня спрашивают, зачем я пошла в политику, я в полушутку отвечаю: «Возможно, я сделаю лучше. Хуже точно не сделаю. Потому что все настолько плохо, что хуже только война». Скажу тебе еще кое-что важное. Борис Титов был первым из политиков и вообще героев моих интервью, кто заговорил о России как о стране-травматике. Это именно то, что я интуитивно очень остро ощущаю. В силу трагических обстоятельств нашей истории, мы, русские, генетически травмированная нация. Варварски уничтоженные предки, жертвы и их палачи есть почти в каждой семье. С этой точки зрения мы все — носители разных форм травмы, мы уже такими родились. Мы — в том числе на уровне государства — и демонстрируем типичное поведение жертвы: неуверенность, агрессию, угрюмость, фатализм, непредсказуемость и т. д. Можно смеяться над этим, не признавать, прикидываться крутыми, но от себя и своих проблем не уйдешь. Пока мы не признаем свое прошлое и не начнем с ним разбираться, будущего мы не построим.

Максимовская: От тебя я знаю историю твоей семьи — твой прадед-священник был расстрелян. И ты активно «разбиралась» со своим прошлым.

Соколова: На это «разбирательство» мне понадобился не один десяток лет. Когда я узнала историю жизни прадеда, Ивана Михайловича Соколова, вообще историю своей семьи, она показалась мне настолько пугающей, что я пожалела, что мне вообще об этом рассказали. Я просто не знала, как все эти ранние смерти, убийства, расстрелы, это количество горя в себя вместить. Моя бабушка — она из крестьянской семьи — любила повторять: «От несчастных несчастные родятся». Я эту народную мудрость как-то очень остро восприняла, решив оборвать со своими «несчастными» предками все связи. Помню, я даже уговаривала маму продать дом, который прадед построил и откуда его энкавэдэшники увели. Мне казалось, что оттуда на меня ползет черное облако несчастья, и был один способ спастись — убежать подальше от этого дома и этой страны, забыть язык и т. д. Что я несколько раз так или иначе пыталась проделать. Но всегда возвращалась. В конце концов я смирилась с тем, что придется со всем этим разбираться. Изучить дело прадеда, сидеть в архивах, слушать и записывать рассказы родственников и т. д. Я потратила на это несколько лет, и это было очень мучительно. Но в конце концов произошла удивительная вещь: страх прошлого ушел, предки, которых я «выслушала», словно бы позволили на себя опереться. Сейчас у меня особые отношения с прадедом, я чувствую его присутствие в своей жизни, и оно дает мне силы, а не ранит, не заставляет испытывать какую-то непроговариваемую, адскую вину, как было раньше. Я разобралась со своим прошлым.

Максимовская: Но вот страна не разобралась.

Соколова: Учитывая богатый личный опыт, я могу помочь.

Максимовская: Это очень сложная тема, тема коллективной вины, которую необходимо проговорить.

Соколова: Нет никакой вины.

Максимовская: Ты фактически говоришь о десталинизации.

Соколова: Не только. Хронологически проблема гораздо глубже лежит. Но это отдельная тема. Как бы то ни было, от вины нужно избавляться. Жестокость, аррогантность, цинизм — ее обратная сторона. Нужно открывать шкафы и доставать скелеты.

Максимовская: Мы уже пытались распахивать эти шкафы. В конце 80-х и в 90-х. А потом их закрыли обратно, а ныне их затхлое содержимое объявлено основой нашей национальной идентичности.

Соколова: Это очень вредное заблуждение.

Максимовская: Я скажу так: если вы всерьез займетесь десталинизацией, то я тогда возьму и за вас проголосую. Мне кажется жизненно важным для страны определить, наконец, можно ли главной ценностью объявить человеческую жизнь и качество жизни людей. А не оправдывать тотальное насилие постройкой заводов. Только я очень сомневаюсь, что эту историческую миссию возьмет на себя партия бизнеса, которая привыкла вести разговоры о деньгах и в тишине, а не на трибуне, да еще и на такие непростые для страны темы.

Соколова: Возможно, они привлекают таких людей, как я, чтобы расширить сферы влияния и работать не только в области материальной, но смысловой и языковой. Как ни крути, а «в начале было слово…» Кстати, к вопросу о словах. Меня, например, коробят прочно вошедшие в обиход оскорбительные клички вроде «вата», «ватники» и т. д. Я вообще к людям стараюсь относиться априори уважительно. На убеждения и поведение тех, кого называют «ватниками», сейчас воздействует множество деструктивных факторов, в том числе пропаганда, к которой у советских людей и их потомков не выработано иммунитета…

Максимовская: Справедливости ради, пропаганда, передающаяся в том числе посредством «ящика», — это не российское изобретение. Но мы им прекрасно пользуемся.

Соколова: А я и не говорю, что оно российское. Просто Россия, бывший Советский Союз — патерналистское государство, где граждане словно бы дети строгого отца, и обязаны отца слушаться, то есть буквально сидеть и слушать. Вот они и слушают — завороженно. Раньше такое свойство моего народа вызывало во мне раздражение и, наверное, даже брезгливость. Сейчас — совершенно нет. Причина такой перемены во мне — нахождение гармонии с собственным прошлым и, как следствие, признание этих людей в качестве соотечественников, за которых я несу некую ответственность, как человек с образованием, опытом, возможностями, владеющий словом и т. д.

Максимовская: Вспомним знаменитое пушкинское, про то, что правительство в России — единственный европеец. Ничего не меняется?

Соколова: Я не правительство. Пока. А вообще, уверена, что у России объективно есть все, чтобы быть счастливой, богатой, цивилизованной, преуспевающей страной. Территория, недра, богатейшая культура, талантливый народ — все есть. Чтобы вывести эти факторы в позитив, надо прежде всего преодолеть травму, осознать внутри себя страшный XX век, перестать испытывать бессилие и чувство вины, компенсируемые навязываемым, фальшивым патриотизмом и т. д. Это решаемая задача: Германия вынуждена была ее решить, так как проиграла войну. Мы войну выиграли, поэтому процесс десталинизации парадоксальным образом затянулся.

Максимовская: Осталось найти рецепт.

Фото: Семен Кац
Фото: Семен Кац

Соколова: Вся жизнь — это поиск рецептов. Вообще, родина — она как Эверест. Хочется ее покорить, читай: наладить в своей стране жизнь, хотя знаешь, что путь к цели усеян скелетами тысяч наивных, кто пробовал до тебя. Тем не менее «я хотя бы попробовал»…

Максимовская: Хорошо. Давай от высокого перейдем к низкому. Хотя неправильно так называть знаменитые лабутены, которых и у тебя в гардеробе вполне достаточно. Ты их уже выкинула, свои модные туфли?

Соколова: Это еще зачем?!

Максимовская: Просто потому, что кандидату в депутаты как-то не комильфо выглядеть так гламурно, как ты обычно выглядишь. Это стилистический диссонанс. Придется быть скромнее.

Соколова: Есть такая буква в этом слове. Но, во-первых, я иду в политику не для того, чтобы Ксения Соколова стала жить хуже, а для того, чтобы стали жить лучше те, кто меня избрал. Во-вторых, я не собираюсь ни от чего демонстративно отказываться. Я вообще человек, достаточно равнодушный к деньгам. Будучи моей подругой, ты знаешь, что я живу в съемной квартире, так как считаю, что в современном мире снимать практичнее и удобнее. Если бы меня всерьез интересовали деньги, я бы по-другому строила свою жизнь.

Максимовская: Стяжательство — это, действительно, не твой путь.

Соколова: Не мой. Я действительно люблю хорошую одежду, быстрые машины и т. д. Но в целом предпочитаю достаточно простой и удобный стиль — и в одежде, и в жизни. Конечно я прошла все это: лабутены, бриллианты и т. д. Это надо пройти, особенно женщине, чтобы потом спокойно носить джинсы и свитер. Яхт, джетов и «роллс-ройсов» у меня никогда не было. Но даже если бы я обладала этими благами, то, решив заниматься политикой в России, я бы их продала. Считаю, что страна пока не настолько богата, чтобы политики и чиновники демонстрировали свое выдающееся благосостояние, даже приобретенное честным путем.

Максимовская: Тем не менее многие демонстрируют. Ну, там частные самолеты, собаки и все такое.

Соколова: По-моему, это просто глупость и отсутствие вкуса.

Максимовская: В Европе политкорректность уже даже приелась. То, что стало нормой жизни там и пока не стало нормой жизни здесь. Ты к этой норме готова?

Соколова: Это и здесь станет нормой, уже становится. Я помню, что было 10 лет назад, в тучные «нулевые». Сейчас совсем другая ситуация: в тренде скромность и даже аскетичность.

Максимовская: Ну что же, будем ждать пришествия аскетичности в российскую политику. А тебе могу пожелать только успеха: даже если ты не сделаешь карьеры политика, то потом, может, напишешь об этом книжку. И тогда в выигрыше останется хотя бы русская словесность.

Соколова: Вот ты и раскусила мой секретный план! По причине отсутствия уголовного преследования за тунеядство приходится делать себе биографию самостоятельно.С

Назад

Перейти странице
Комментировать Всего 2 комментария

Добрый день, Ксения , можно ли узнать о том, как обстоят дела с партией роста на сегодняшний день?