Алексей Алексенко   /  Екатерина Шульман   /  Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Алексей Алексеев   /  Андрей Архангельский   /  Александр Аузан   /  Евгений Бабушкин   /  Алексей Байер   /  Олег Батлук   /  Леонид Бершидский   /  Андрей Бильжо   /  Максим Блант   /  Михаил Блинкин   /  Георгий Бовт   /  Юрий Богомолов   /  Владимир Буковский   /  Дмитрий Бутрин   /  Дмитрий Быков   /  Илья Васюнин   /  Алена Владимирская   /  Дмитрий Воденников   /  Владимир Войнович   /  Дмитрий Волков   /  Карен Газарян   /  Василий Гатов   /  Марат Гельман   /  Леонид Гозман   /  Мария Голованивская   /  Александр Гольц   /  Линор Горалик   /  Борис Грозовский   /  Дмитрий Губин   /  Дмитрий Гудков   /  Юлия Гусарова   /  Ренат Давлетгильдеев   /  Иван Давыдов   /  Владислав Дегтярев   /  Орхан Джемаль   /  Владимир Долгий-Рапопорт   /  Юлия Дудкина   /  Елена Егерева   /  Михаил Елизаров   /  Владимир Есипов   /  Андрей Звягинцев   /  Елена Зелинская   /  Дима Зицер   /  Михаил Идов   /  Олег Кашин   /  Леон Кейн   /  Николай Клименюк   /  Алексей Ковалев   /  Михаил Козырев   /  Сергей Корзун   /  Максим Котин   /  Татьяна Краснова   /  Антон Красовский   /  Федор Крашенинников   /  Станислав Кувалдин   /  Станислав Кучер   /  Татьяна Лазарева   /  Евгений Левкович   /  Павел Лемберский   /  Дмитрий Леонтьев   /  Сергей Лесневский   /  Андрей Макаревич   /  Алексей Малашенко   /  Татьяна Малкина   /  Илья Мильштейн   /  Борис Минаев   /  Александр Минкин   /  Геворг Мирзаян   /  Светлана Миронюк   /  Андрей Мовчан   /  Александр Морозов   /  Егор Мостовщиков   /  Александр Мурашев   /  Катерина Мурашова   /  Андрей Наврозов   /  Сергей Николаевич   /  Елена Новоселова   /  Антон Носик   /  Дмитрий Орешкин   /  Елизавета Осетинская   /  Иван Охлобыстин   /  Глеб Павловский   /  Владимир Паперный   /  Владимир Пахомов   /  Андрей Перцев   /  Людмила Петрановская   /  Юрий Пивоваров   /  Наталья Плеханова   /  Владимир Познер   /  Вера Полозкова   /  Игорь Порошин   /  Захар Прилепин   /  Ирина Прохорова   /  Григорий Ревзин   /  Генри Резник   /  Александр Роднянский   /  Евгений Ройзман   /  Ольга Романова   /  Екатерина Романовская   /  Вадим Рутковский   /  Саша Рязанцев   /  Эдуард Сагалаев   /  Игорь Свинаренко   /  Сергей Сельянов   /  Ксения Семенова   /  Ольга Серебряная   /  Денис Симачев   /  Маша Слоним   /  Ксения Соколова   /  Владимир Сорокин   /  Аркадий Сухолуцкий   /  Михаил Таратута   /  Алексей Тарханов   /  Олег Теплов   /  Павел Теплухин   /  Борис Титов   /  Людмила Улицкая   /  Анатолий Ульянов   /  Василий Уткин   /  Аля Харченко   /  Арина Холина   /  Алексей Цветков   /  Сергей Цехмистренко   /  Виктория Чарочкина   /  Настя Черникова   /  Саша Чернякова   /  Ксения Чудинова   /  Григорий Чхартишвили   /  Cергей Шаргунов   /  Михаил Шевчук   /  Виктор Шендерович   /  Константин Эггерт   /  Все

Наши колумнисты

Борис Минаев

Борис Минаев: Время стука

Иллюстрация: РИА Новости
Иллюстрация: РИА Новости
+T -
Поделиться:

Был  у меня друг, назовем его Сева. Сева был немного старше меня и тоже учился на журфаке. Мы познакомились, когда я еще ходил в десятый класс, встретились в Школе юного журналиста.

У Севы была такая интересная особенность: ему было всегда настолько любопытно все, что бы ты ни говорил, поэтому, остановив тебя на знаменитой балюстраде, он мог зависнуть там на полчаса, на час, а то и на два. Люди начинали как-то забываться, и вдохновленные вниманием Севы, рассказывали ему всю свою жизнь.

Я помню, как ловил себя на странной мысли: вообще-то мне уже давно пора ехать домой, время к одиннадцати, а я все говорю и говорю что-то несусветное, а Сева слушает и слушает, наклонив свою слишком большую рыжую голову.

Выглядел он и правда немного странновато: небольшого роста, с короткими спортивными ногами борца или футболиста, огромной непропорциональной головой. Сева в детстве очень тяжело болел, и спорт в прямом смысле спас его от инвалидности. Спорт был его страстью, в каком-то смысле, впрочем, такой же страстью была литература, журналистика. Он с удивлением узнал, что я никогда в жизни не читал Анатолия Аграновского, и притащил мне целый том его очерков. Очерки и правда были занятные, этот журналист «Известий» был кумиром целого поколения, хотя в общем антисоветчиком его назвать было трудно, но некая фронда в его экономических очерках, довольно скучных по теме, все же была, а главное, они были написаны замечательным легким языком. Впрочем, Сева мог притащить в своем портфеле и кое-что посерьезней Аграновского: самиздат, редкие книги, которых было просто так не достать. Он погружал тебя в атмосферу неспешного, подробного разговора, из которой было уже не выбраться, причем вот я уже второй раз на этой странице пытаюсь это передать, но опять не получается — секрет был в том, что Сева не говорил сам, или говорил мало, он выуживал из тебя твои мысли, самые важные, каким-то непонятным образом. И это было очень странно.

Сева знал на журфаке всех. Здоровался с каждой уборщицей, с каждым преподавателем, запросто заходил в деканат, на кафедру, в любое время дня и ночи. И его тут все знали тоже.

Сева показывал мне журфак… Журфак, вот это знаменитое здание на Моховой, в те годы, мне кажется, был особенно прекрасен — весь в советских лозунгах и стенгазетах, какой-то совершенно нищий, с этими сиротскими туалетами и буфетами, обшарпанной мебелью и давно не крашенными стенами, о ремонте было нечего и мечтать — вот он именно благодаря этой внешней защитной пленке (советской) сохранял внутри себя нечто, что было так осязаемо и живо, так плотно и ясно, что это «нечто» — этот дух университетской свободы, не побоюсь высоких слов, — можно было буквально потрогать, пощупать или вдохнуть.

Среди его преподавателей было настоящие, глубокие, прямо всамделишные чудаки, чудаковатые профессора, как из кино, о некоторых из которых впоследствии были написаны целые поэмы, и в то же время там было все по-старорежимному строго — выставить за провинность могли в любую секунду, как при Николае I.

А еще на журфаке были закоулки. Занятия в школе юного журналиста заканчивались около девяти вечера (официально), здание стремительно пустело, там оставались только самые последние, героические студенты и преподаватели вечернего отделения и мы с Севой. Мы заглядывали в пустые аудитории, сидели на богом забытых лестницах, пытались найти дверь на чердак, спускались в подвал…

В каком-то смысле Сева сам был душой журфака. Не самый талантливый автор и не самый яркий общественный деятель, он обладал вот этим даром любви — к студентам, преподавателям, их привычкам, к тому, что составляло воздух и образ жизни этого заведения, от бледных сосисок в буфете до самых диссидентских лекций и книг.

Порой нам не хватало времени и мы выходили на улицу. Может быть, это был единственный в моей жизни человек, который умудрялся больше слушать, чем говорить, а может быть, именно от Севы я и научился этому. Мы стояли посреди сугробов возле памятника Ломоносову и продолжали что-то обсуждать. Неподалеку мерцал Кремль, нестрашный и неофициозный в это время суток, совершенно пустая в то время вечером Москва, с редкими троллейбусами, грандиозный город, совсем не знающий своей близкой судьбы и мирно дремлющий на морозе.

Конечно, я немного стеснялся Севы. Его внимание казалось мне даже каким-то неестественным, но успокаивало то, что точно так же — и даже гораздо дольше — он мог проторчать на балюстраде с кем-то другим, точно так же теребя его за пуговицу (таких людей было довольно много).

Дурацкий жест, как будто из кино.

Годы шли, мы продолжали дружить, я заканчивал журфак.

Однажды двое моих близких друзей позвали меня «серьезно поговорить» на станцию метро «Пушкинская».

Я еще удивился выбору места. В стоячие кафетерии мы не ходили, там было как-то очень бедно, голо и неприятно, нормальных заведений для нормальных людей еще не существовало, сидеть обедать в ресторане нам было не по карману. Приглашали обычно домой или погулять. Но тут — метро.

Я пожал плечами и приехал.

— А ты знаешь, кто такой Сева? — спросил меня Мич.

Я посмотрел сквозь толстые стекла очков в его глаза.

— Нет. А что я должен знать?

— Сева, может быть, работает в ГБ, — сказала Соня. — Мы просто хотели тебя предупредить.

Проносились поезда. Вообще долго разговаривать в метро не очень приятно. Не пробовали? Приходится страшно орать, перекрикивая этот механический грохот. Голос быстро садится.

Разговор был вязкий, с долгими паузами.

Когда они поняли, что я им тупо не верю, они разозлились.

— Ты просто не понимаешь, о чем ты говоришь! — орал Мич. — Это не шутки! Пойми, могут пострадать все!

— Он однажды подошел к Соци и сказал ему: а хочешь, я позвоню в КГБ? Вот по этому телефону? И показал ему какую-то бумажку с номером.

Тогда, как вы понимаете, не было никаких мобильных телефонов. Звонили, если не из дома, прямо из автоматов, бросая монетку (двушку, позднее, уже во время перестройки, пятнадцать копеек). Это была такая игра: позвонить из автомата такому-то. Позвонить Окуджаве, Вознесенскому, в приемную ЦК КПСС. Крикнуть что-то и повесить трубку.

Я расхохотался.

Соня молчала и делала страшные глаза.

Тогда я надолго замолк. Попытался вспомнить, что в поведении Севы было подозрительным. Но ничего вспомнить не мог. К нам на журфак приходил такой плохо одетый чувачок с потертой папочкой или с авоськой. Оттуда он доставал самопальные тонкие книжечки (на папиросной бумаге) с запрещенными стихами Ахматовой (Поэма без героя), Цветаевой (Белая стая), Пастернака (стихи из «Доктора Живаго»). И продавал страшно дорого. Рублей по пять, по восемь.

Вот этот чувачок был для меня и вправду подозрителен. Я у него покупать боялся (да и денег не было). Но пару раз все равно покупал.

В поведении Севы ничего не было для меня подозрительным. Вообще ничего. Все это, все, что они говорили, был какой-то адский бред. Кто распустил про Севу такой мерзкий слух?

— Я не верю, — сказал я устало. — Чего вы от меня-то хотите?

Орать сквозь поезда метро ради конспирации мне надоело. Прошел уже час, как мы тут стояли.

— Перестань с ним общаться, — сказал Мич.

— Нет, не перестану.

— То есть ты один такой добрый? За счет других?

— Я не знаю, что говорить.

— Ладно, — сказал Мич. И они с Соней повернулись и ушли, не прощаясь.

А еще через несколько лет Сева умер. Утонул. Он очень хорошо плавал и забрался слишком далеко во время мощного отлива, или во время шторма. Хотел понравиться девочкам, наверное.

Я помню, как мы пришли к нему домой на поминки и увидели его стареньких родителей.

Очередь в подъезде стояла с четвертого этажа на первый — чтобы попасть в квартиру и просто немного постоять у стола. Когда его хоронили, лил страшный дождь. Про эти жуткие обвинения к тому времени все забыли. На поминки пришли абсолютно все.

…В то время это была важная тема. Сейчас она вновь набирает вес.

Сева не был агентом КГБ, не был стукачом, не был осведомителем. Он просто был вот такой странный парень, который очень любил общаться.

Но слухи такие ходили о многих (и ходят до сих пор). Люди боялись друг друга и передавали друг другу «важные сведения» — вот с ним откровенничать не стоит. Вот он «может заложить».

Вот он — стукач.

Это было, конечно, очень страшно. В отличие от многих моих друзей, я никогда в жизни напрямую с этим не сталкивался. Хотя мне многие знакомые (в основном чуть старше меня) рассказывали о том, как их вербовали. Вербовали упорно, нагло, жестоко. Если человек не сдавался, ему устраивали неприятности или угрожали.

Но, как правило, ничем особенным это не заканчивалось.

Если же удавалось, наверное, такие люди молчали об этом всю жизнь. Но не все. Рассказал, например, в конце жизни свою историю актер Михаил Козаков. Замечательный, знаменитый русский актер. Трудно с этим жить, даже если никому ты зла не сделал. И даже если тебя завербовать не смогли. Ощущение вот этой липкой грязи, этой мерзости потом тебя долго мучает.

Наверняка мучает.

Но все это я узнал потом. Через много лет. В то время, о котором я пишу, эта тема казалась мне очень страшной, но какой-то невесомой. Все как-то проходило мимо. По счастливому совпадению.

Мне повезло. Другим — нет.

А пишу я об этом вот для чего. Сейчас, когда органы снова в большой силе и в большом почете, вновь наступает время доносов. Стука. Но, с другой стороны, зреет и ответ. На очередном витке истории (не знаю, увижу я это своими глазами или нет) наступит время очередного очищения. Начнут публиковать данные не только сталинских палачей или следователей, которые вели диссидентов в брежневское время. Но и тех, кто проходит в документах КГБ как завербованные люди. В основном по принуждению. Вновь возникнут все эти истории, основанные порой на одних слухах. Люди начнут снова показывать друг на друга пальцами.

…Вот на мой взгляд, это совсем не нужно.

Речь идет, во-первых, о жертвах. И во-вторых, очень часто все это ложь. Часть большой игры.

Не стоит верить голословным обвинениям. Это я понял еще тогда, в том разговоре на «Пушкинской». Да и факты могут оказаться лживыми, придуманными.

Ну вот.

А по тому журфаку я, конечно, очень скучаю. Сейчас там все хорошо. Охранники на входе, вкусные бутерброды в буфете, аудитории оборудованы и отремонтированы. Нет советских дурацких лозунгов.

И еще чего-то нет. Может быть, просто меня там нет. В этом все дело. А может, и чего-то и кого-то еще. Например, Севы. С его большой рыжей головой.