Алексей Алексенко   /  Екатерина Шульман   /  Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Алексей Алексеев   /  Александр Аузан   /  Евгений Бабушкин   /  Алексей Байер   /  Олег Батлук   /  Леонид Бершидский   /  Андрей Бильжо   /  Максим Блант   /  Михаил Блинкин   /  Георгий Бовт   /  Юрий Богомолов   /  Владимир Буковский   /  Дмитрий Бутрин   /  Дмитрий Быков   /  Илья Васюнин   /  Дмитрий Воденников   /  Владимир Войнович   /  Дмитрий Волков   /  Карен Газарян   /  Василий Гатов   /  Марат Гельман   /  Леонид Гозман   /  Мария Голованивская   /  Александр Гольц   /  Линор Горалик   /  Борис Грозовский   /  Дмитрий Губин   /  Дмитрий Гудков   /  Юлия Гусарова   /  Иван Давыдов   /  Владислав Дегтярев   /  Орхан Джемаль   /  Владимир Долгий-Рапопорт   /  Юлия Дудкина   /  Елена Егерева   /  Михаил Елизаров   /  Владимир Есипов   /  Андрей Звягинцев   /  Елена Зелинская   /  Дима Зицер   /  Михаил Идов   /  Олег Кашин   /  Леон Кейн   /  Николай Клименюк   /  Алексей Ковалев   /  Михаил Козырев   /  Сергей Корзун   /  Максим Котин   /  Татьяна Краснова   /  Антон Красовский   /  Федор Крашенинников   /  Станислав Кувалдин   /  Станислав Кучер   /  Татьяна Лазарева   /  Евгений Левкович   /  Павел Лемберский   /  Дмитрий Леонтьев   /  Сергей Лесневский   /  Андрей Макаревич   /  Алексей Малашенко   /  Татьяна Малкина   /  Илья Мильштейн   /  Борис Минаев   /  Александр Минкин   /  Геворг Мирзаян   /  Светлана Миронюк   /  Андрей Мовчан   /  Александр Морозов   /  Егор Мостовщиков   /  Александр Мурашев   /  Катерина Мурашова   /  Андрей Наврозов   /  Сергей Николаевич   /  Антон Носик   /  Дмитрий Орешкин   /  Елизавета Осетинская   /  Иван Охлобыстин   /  Глеб Павловский   /  Владимир Паперный   /  Владимир Пахомов   /  Андрей Перцев   /  Людмила Петрановская   /  Юрий Пивоваров   /  Владимир Познер   /  Вера Полозкова   /  Игорь Порошин   /  Захар Прилепин   /  Ирина Прохорова   /  Григорий Ревзин   /  Генри Резник   /  Александр Роднянский   /  Евгений Ройзман   /  Ольга Романова   /  Екатерина Романовская   /  Вадим Рутковский   /  Саша Рязанцев   /  Эдуард Сагалаев   /  Игорь Свинаренко   /  Сергей Сельянов   /  Ксения Семенова   /  Ольга Серебряная   /  Денис Симачев   /  Маша Слоним   /  Ксения Соколова   /  Владимир Сорокин   /  Аркадий Сухолуцкий   /  Михаил Таратута   /  Алексей Тарханов   /  Олег Теплов   /  Павел Теплухин   /  Борис Титов   /  Людмила Улицкая   /  Анатолий Ульянов   /  Василий Уткин   /  Аля Харченко   /  Арина Холина   /  Алексей Цветков   /  Сергей Цехмистренко   /  Виктория Чарочкина   /  Настя Черникова   /  Ксения Чудинова   /  Григорий Чхартишвили   /  Cергей Шаргунов   /  Виктор Шендерович   /  Константин Эггерт   /  Все

Наши колумнисты

Иван Давыдов

Дедовы лошадки

Иллюстрация: РИА Новости
Иллюстрация: РИА Новости
+T -
Поделиться:

Причастность к большой истории позволяет размечать собственную жизнь юбилейными датами. 2016 год в этом плане — год урожайный: 25 лет назад «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность» перестал существовать. Это цитата из преамбулы к Беловежским соглашениям. Перестал существовать в декабре, сейчас как раз юбилей, а перестал быть интересным — сразу после провала путча. Как-то все вокруг вдруг поняли, что кончился Союз, и вернулись к решению неожиданных задач — задач выживания. А потом, через 25 лет, все, кто эти задачи тогда решил, кинулись друг другу рассказывать — благо есть соцсети, — чем занимались в августе 91-го. Я вот картошку копал у бабушки, и только теперь понимаю, насколько мудрым было это, не мной принятое, решение.

Но до того — в тихие восьмидесятые, о которых любят теперь тосковать люди, которые тогда не жили, — монстр медленно издыхал, а я учился в школе маленького провинциального городка. Счастливое советское детство — это не только пропагандистский штамп, над которым уже тогда принято было издеваться. Это еще и правда. Мы жили в лучшей стране на свете, осознавали неизбежность наступления коммунизма и покорения Марса (эти вещи были каким-то неясным образом между собой связаны), хотя и пересказывали друг другу не без восторга и не без прикрас содержание боевиков, снятых на киностудиях условного противника, война с которым казалась такой же неизбежной, как покорение Марса. Мне повезло особенно: сосед привез из командировки в ГДР видеомагнитофон и охотно приглашал гостей на вечерние киносеансы. Чак Норрис впечатлял, но в целом ясно было, что против Советской армии ему не сдюжить.

А еще были полки магазинов — не пустые, нет. Просто умеренное многообразие товаров постепенно превращалось на них в неумеренное однообразие. Длинные ряды одинаковых консервных банок неизвестно с чем — их никто никогда не покупал, любые нормальные продукты вообще не покупали, а доставали. Тут ощущалась легкая несправедливость: тайным умением доставать книги никто в моей семье не отличался, но я знал нескольких людей, которые ничего никогда не читали, зато умели доставать книги. Полки в их квартирах украшали длинные ряды одинаковых томов — вроде тех же консервных банок, но с приятным содержимым. С приятным, нужным мне и мне недоступным.

А еще была невозможность добиться от бабушки внятных рассказов о некоторых героях на семейных фотографиях. Старые, вытертые, в пятнах, наклеенные на толстый картон фотографии и сейчас у меня. Кто это? — Это прадедушка Вася. — Кто он? — Говорят же тебе, прадедушка. — Нет, ну кто он? — Отстань.

Где-то в зазоре между покорением Марса и магазинным царством несъедобных консервов, между книгами о пламенных революционерах и невозможностью узнать, что ж такого все-таки натворил прадедушка, и находился настоящий Советский Союз. Не то чтобы это несовпадение частного и государственного измерений бытия создавало для сознания ребенка какое-то неразрешимое противоречие. Кажется, и взрослые, которые все-таки знали больше, не особенно по этому поводу переживали. А у ребенка есть масса дел поважнее, чем рассуждения о судьбах родины. Но все же оно было, это противоречие. Скорее ощущалось, чем осознавалось.

А потом время ускорилось, книжки уже не надо было доставать — они на желающих читать обрушились лавиной. Монстр гнил заживо и неприятно пах, из телевизора правдорубы рассказывали о сталинских зверствах и безысходности застоя. В автобусах люди рассказывали друг другу о сталинских зверствах. Толстые журналы, подписка на которые перестала быть проблемой, рассказывали о том же. И только бабушка упорно отказывалась рассказать, что же такого страшного натворил во времена оны прадед Василий. Слушала правдорубов из телевизора, поджав губы, и молчала. Теперь я знаю — она просто не верила, что страх ее, важное эволюционное качество советского человека, может перестать быть важным. Что происходящее — надолго, что монстр не проснется и не сожрет всех, кто поверил в собственное право говорить правду.

Большими юбилеями удобно размечать собственную мелкую жизнь, но время личной истории — все же особое время. Мой Советский Союз окончательно издох в 1996 году, когда она вдруг рассказала мне о жизни прадеда. Оказывается, существовал целый корпус анекдотов про этого веселого, пьющего и бесшабашного человека, который к числу зажиточных не относился, но попал под раскулачивание и позже в лагерь, потому что не смог не задеть острым словом местного мелкого начальника. И выжил, и нрав свой не смирил, продолжая себе и потомкам во вред начальство язвить.

Я все их записал, эти истории, и я, кстати, не уверен, что все они правдивы, но одну люблю особенно. Дед мой, сын, то есть, скандалиста Василия, обладал удивительным умением: брал листок бумаги, ножницы и несколькими движениями, никакого рисунка на бумагу предварительно не нанося, вырезал лошадку. Этому он обучился еще в детстве, и других игрушек, видимо, не имел. Когда дом прадеда начали громить в рамках борьбы с врагом народа, дед спросил у прабабки: «Зачем они пришли?» — «Корову возьмут, лошадь», — мрачно ответила та. И он испугался, что заберут единственное его имущество, и побежал прятать своих бумажных лошадок.

Может быть, моя мудрая бабушка поспешила с рассказом. Кто знает, не оскорбляют ли теперь такие воспоминания трепетных чувств тех, кто измывался над моим прадедушкой? Уже и сегодня говорят, что эта память — «работа на раскол страны», а еще говорят с презрением, будто люди, радовавшиеся 25 лет тому назад, что пожиравший людей монстр наконец мертв, выбрали сорок сортов колбасы. Променяли величие на финские унитазы. Ржавое величие ни для чего не нужных танков.

А на самом деле в этом была и смелость, и мудрость. Смелость и мудрость людей, не имеющих опыта свободы, но сообразивших, что даже призрачный шанс на нормальную жизнь важнее этого ржавого величия. Нет ничего смешного и стыдного в желании жить нормально. В календаре русской свободы день подписания Беловежских соглашений, разумеется, будет праздничным.

Грядет, впрочем, 2017 год, тоже щедрый на круглые даты. И как же это все-таки хорошо, что в октябре 1917-го я не делал вообще ничего.