Алексей Алексенко   /  Екатерина Шульман   /  Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Алексей Алексеев   /  Андрей Архангельский   /  Александр Аузан   /  Евгений Бабушкин   /  Алексей Байер   /  Олег Батлук   /  Леонид Бершидский   /  Андрей Бильжо   /  Максим Блант   /  Михаил Блинкин   /  Георгий Бовт   /  Юрий Богомолов   /  Владимир Буковский   /  Дмитрий Бутрин   /  Дмитрий Быков   /  Илья Васюнин   /  Алена Владимирская   /  Дмитрий Воденников   /  Владимир Войнович   /  Дмитрий Волков   /  Карен Газарян   /  Василий Гатов   /  Марат Гельман   /  Леонид Гозман   /  Мария Голованивская   /  Александр Гольц   /  Линор Горалик   /  Борис Грозовский   /  Дмитрий Губин   /  Дмитрий Гудков   /  Юлия Гусарова   /  Ренат Давлетгильдеев   /  Иван Давыдов   /  Владислав Дегтярев   /  Орхан Джемаль   /  Владимир Долгий-Рапопорт   /  Юлия Дудкина   /  Елена Егерева   /  Михаил Елизаров   /  Владимир Есипов   /  Андрей Звягинцев   /  Елена Зелинская   /  Дима Зицер   /  Михаил Идов   /  Олег Кашин   /  Леон Кейн   /  Николай Клименюк   /  Алексей Ковалев   /  Михаил Козырев   /  Сергей Корзун   /  Максим Котин   /  Татьяна Краснова   /  Антон Красовский   /  Федор Крашенинников   /  Станислав Кувалдин   /  Станислав Кучер   /  Татьяна Лазарева   /  Евгений Левкович   /  Павел Лемберский   /  Дмитрий Леонтьев   /  Сергей Лесневский   /  Андрей Макаревич   /  Алексей Малашенко   /  Татьяна Малкина   /  Илья Мильштейн   /  Борис Минаев   /  Александр Минкин   /  Геворг Мирзаян   /  Светлана Миронюк   /  Андрей Мовчан   /  Александр Морозов   /  Александр Мурашев   /  Катерина Мурашова   /  Андрей Наврозов   /  Сергей Николаевич   /  Елена Новоселова   /  Антон Носик   /  Дмитрий Орешкин   /  Елизавета Осетинская   /  Иван Охлобыстин   /  Глеб Павловский   /  Владимир Паперный   /  Владимир Пахомов   /  Андрей Перцев   /  Людмила Петрановская   /  Юрий Пивоваров   /  Наталья Плеханова   /  Владимир Познер   /  Вера Полозкова   /  Игорь Порошин   /  Захар Прилепин   /  Ирина Прохорова   /  Григорий Ревзин   /  Генри Резник   /  Александр Роднянский   /  Евгений Ройзман   /  Ольга Романова   /  Екатерина Романовская   /  Вадим Рутковский   /  Саша Рязанцев   /  Эдуард Сагалаев   /  Игорь Свинаренко   /  Сергей Сельянов   /  Ксения Семенова   /  Ольга Серебряная   /  Денис Симачев   /  Маша Слоним   /  Ксения Соколова   /  Владимир Сорокин   /  Аркадий Сухолуцкий   /  Михаил Таратута   /  Алексей Тарханов   /  Олег Теплов   /  Павел Теплухин   /  Борис Титов   /  Людмила Улицкая   /  Анатолий Ульянов   /  Василий Уткин   /  Аля Харченко   /  Арина Холина   /  Алексей Цветков   /  Сергей Цехмистренко   /  Виктория Чарочкина   /  Настя Черникова   /  Саша Чернякова   /  Ксения Чудинова   /  Григорий Чхартишвили   /  Cергей Шаргунов   /  Михаил Шевчук   /  Виктор Шендерович   /  Константин Эггерт   /  Все

Наши колумнисты

Олег Кашин

Олег Кашин: Этика сломалась

Участники дискуссии: Антон Горелкин
Иллюстрация: GettyImages
Иллюстрация: GettyImages
+T -
Поделиться:

Продолжение. Начало цикла читайте здесь:

Продолжая писать письма потомкам, я исхожу из того, что лет через пятьдесят после нас в русском обществе сложится какая-нибудь общепонятная и общепринятая этическая система и споров о пределах допустимого и вообще о добре и зле не будет в принципе — не спорим же мы сейчас о том, куда впадает Волга, вот и потомки не будут спорить о том, о чем принято спорить у нас. При этом я, конечно, допускаю, что само представление о добре и зле, которое сложится у потомков, будет довольно диким с нашей точки зрения: может быть, они сойдутся на том, что людей есть нельзя только сырыми, а заниматься сексом с животными можно только в том случае, если животное покрыто шерстью; не знаю, но я уверен, что даже в самом людоедском виде такие правила, если они будут приняты всеми (кроме каких-нибудь панков, конечно), сами по себе станут колоссальным прорывом по сравнению с нашими временами.

Потому что в наше время этика, конечно, сломалась. Ее нет. Мы назначаем сами себя в этические комитеты, в которых кроме нас нет никого, но если бы кому-нибудь в голову пришло провести всероссийское совещание таких этических комитетов (кстати, дарю идею ответственным людям — мне действительно кажется, что это будет интересное и полезное совещание), то выяснится, что этические границы и пределы допустимого каждый, если не касаться конкретики, расставляет вокруг себя по одному и тому же принципу: так, чтобы по допустимую сторону оставался он сам и его друзья, а по недопустимую — те, кто ему не нравится.

О себе я подробнее напишу в мемуарах, а в письме потомкам коротко: я сам такой же, конечно, и свои поступки я тоже в своей системе располагаю строго до красной черты. Но сейчас, в 2017 году, я вижу свое преимущество в том, что стараюсь не бегать за каждым своим знакомым, дергая его за рукав и предлагая ему разделить мое одиночество внутри очерченных мною же пределов допустимого. Я исхожу из того, что каждый мой знакомый, да и незнакомый тоже, имеет право на свою систему координат — в условиях, когда нет общих правил, каждая частная система погоды не делает и, строго говоря, вообще не должна быть интересна никому, кроме того, кто придумал ее для себя. Мне интересна моя, и в ней я, конечно, вижу людей, делающих с моей точки зрения нечто недопустимое, и я их, не говоря им об этом, помечаю такой воображаемой галочкой — вот, это такие люди, я люблю их, но они находятся на стороне зла. Это важно — я им действительно этого не говорю, зачем расстраивать, да и вообще как это должно звучать: «Ты теперь на стороне зла!» — кто я такой, в конце концов?

Как в анекдоте про бабушку, у которой всю жизнь была одна любовь — моряки, у меня такая любовь — нашисты

Мне не очень нравится слово «зло» в этом контексте, потому что как его правильно объяснить? Никак. На стороне зла — это на стороне власти? Нет, на стороне власти есть как минимум Чулпан Хаматова (неважно) и была Лиза Глинка (царствие ей Небесное), а на стороне противников власти сейчас столько упырей, что из них хоть завтра можно сформировать особую роту Росгвардии. Я несколько раз пытался говорить, что по линейной схеме это не работает и что правильнее было бы чертить какие-нибудь другие, извилистые границы, но каждый раз сказать это правильно не удавалось, обязательно находились какие-то добрые (действительно добрые, кроме шуток) люди, которые или шепотом говорили мне, что разочарованы, или говорили куда-то в сторону, как бы не мне, что если я опять пустился в разговоры о пределах допустимого, значит, я сам собираюсь нарушить эти пределы и готовлю себе для этого моральное обоснование.

Что я там себе готовил — это как раз рассудят адресаты моего письма, а я пока похвастаюсь, что прямо сейчас, в те же дни, когда я пишу это письмо, на моих глазах происходит очередной спор все на ту же тему — о допустимом, и я, который еще год назад, наверное, влез бы в него, теперь игнорирую его и наслаждаюсь своим в нем неучастием. Понятно, что об этом забудут уже послезавтра, но тем и интереснее рассказывать потомкам о том, чего они не знают и не обязаны знать. Дурацкая история, день рождения бывшей статусной нашистки (ниже поясню, что это такое), на котором помимо ожидаемых и привычных в такой компании людей обнаруживаются и активисты оппозиции, и независимые журналисты, а другие активисты оппозиции высказываются в том духе, что на наших глазах происходит такое саморазоблачение, что мы теперь понимаем, кто с кем на самом деле.

В моей системе координат нашисты — зло, действительно выдающееся даже по меркам современной мне России

Нашисты (штатные сотрудники прокремлевских молодежных движений; вопреки стереотипу, это не тысячи, а десятки, в лучшем случае сотни молодых людей, которым сейчас, в мое время, плюс-минус тридцать лет, а на пике было по двадцать) — ну вот как в анекдоте про бабушку, у которой всю жизнь была одна любовь — моряки, у меня такая любовь — нашисты. Про меня ходит слух, что я когда-то имел к ним какое-то отношение, но это неправда, много к кому имел, к ним нет — наверное, надо это здесь уточнить. Последние десять лет я произнес в их адрес очень много слов, и даже переболел тем, о чем уже рассказывал: у меня тоже был свой личный этический комитет, который советовал всем хорошим людям держаться подальше от нашистов (хорошие люди не слушались, я расстраивался).

В моей системе координат нашисты — зло, действительно выдающееся даже по меркам современной мне России. Однажды я убеждал в этом одну свою подругу, и она спрашивала: «Что, прямо все-все, ты уверен? А вот она — тоже зло?» — и назвала какое-то незнакомое мне имя. Я почти растерялся, но полез искать это имя в поисковых системах, и да, именно та неизвестная мне девушка, имя которой мне назвали, нашлась в какой-то взломанной переписке (тогда в моде были взломанные переписки) — она писала какому-то наемному бандиту, давая ему инструкции по поводу автомобиля одного моего знакомого радиоведущего, который следовало как-то испортить, не помню, то ли проколоть колеса, то ли разбить окно, — и я переслал это письмо своей подруге с торжествующей припиской: мол, ты видишь, все, действительно все!

Я сейчас вспоминаю те вещи, за которые я не любил нашистов в годы самой активной их деятельности: сброшенные на автомобили оппозиционеров унитазы, грабли и сачки, с которыми они бегали за оппозиционерами, туалетная бумага с напечатанным на ней мобильным телефоном моей подруги — журналистки из газеты, которая как-то обидела нашистов, и они сделали туалетную бумагу с ее статьями, как будто такой новый формат этой газеты.

Много чего было, но я вспоминаю сейчас эти эпизоды и вижу их как какие-то непонятные обломки в старом сундуке — понятно, что они могли когда-то иметь значение, но теперь-то что — видели мы вещи и похуже; например, политика, на машину которого нашисты бросали унитаз, через несколько лет убили совсем другие люди, в любом случае не имевшие отношения ни к каким молодежным движениям.

Государство (это было государство) нанимает каких-то детей (это были дети), дает им вагон (это был вагон) денег и говорит, что им можно все

Но именно сейчас, когда меня уже не трогают прошлые возмутительные истории, я еще отчетливее понимаю, что да, именно они были самым дистиллированным злом в мое время. Не МВД Чечни, не «Роснефть», не «Единая Россия», а именно несколько десятков мальчиков и девочек, сделавших карьеру в одном конкретном молодежном движении.

Под колеса автомобиля оппозиционного политика бросают грабли — спустя годы этот сюжет легко ложится в ряд с другими акциями прямого действия в какой угодно стране — ну да, везде есть радикализм, кто-то бросает в политика торт, кто-то пишет ему на двери квартиры какую-нибудь гадость, кто-то рисует карикатуру, а кто-то бегает с граблями. Но нет, грабли (и унитазы, и туалетная бумага, и все прочее) проходят по совсем другой категории.

Грабли не имеют никакого значения, значение имеет вот это: государство (это было государство) нанимает каких-то детей (это были дети), дает им вагон (это был вагон) денег и говорит, что им можно все. Дети сначала робко: «Что, прямо действительно все?» — потом чуть увереннее: «Вау, ничего себе», — а потом и совсем нагло начинают делать это все. С годами (это были годы) совершенствуются в своем искусстве, и, когда проект закрывается (он закрылся пять лет назад), выходят во внешнюю жизнь людьми особого типа. Здесь я опять теряюсь, как правильно это назвать — циниками? Да нет, у нас все циники. Подонками? Наверное, но это тоже не самый точный критерий. Нет, здесь нужно именно это слово — нашисты, они остаются нашистами, и это знание — что за деньги можно сделать любую гадость — остается с ними навечно, кем бы они ни становились дальше, а становятся они действительно кем угодно, и я уже не вижу смысла обращать на них внимание, потому что обратишь — и что дальше? Хватать знакомых за рукав и просить держаться от них подальше — нет, пускай держатся ближе, если хотят. Когда поймут, то поймут сами, а если не поймут, о них уже можно будет не вспоминать, такое тоже не раз было, и это та несправедливость, которая в конце концов оказывается самой точной, как в аптеке, справедливостью, и вмешиваться в нее — только портить.

Я не верю в это «согласие лучше конфронтации» или «общение лучше разобщенности» — нет, у нас холодная гражданская война, и ее надо как-то довоевывать, а не сдаваться. Но это война всех против всех, то есть буквально: каждый частный человек представляет собой сторону в этой войне. Но «все против всех» не так страшно, как «один против всех», наоборот, ты один, но и каждый из всех остальных тоже один, все одни — ровно по той причине, что у каждого своя система этических координат. Объединяться с носителями чужих систем невозможно, это утопия: ты или потеряешь себя, или разочаруешься. «Ты один» — гораздо более приемлемые условия задачи. Обустраивай свою персональную крепость, делай непробиваемыми ее стены, располагай бойницы так, чтобы они оставались неуязвимыми. Если справишься, то, когда война кончится, окажется, что прав был ты один — и тогда твои правила станут общепринятыми и общепонятными.

Все статьи цикла.

Комментировать Всего 1 комментарий

Чисто теоретический интерес: автор предполагает возможность раскаяния и исправления тех, кого он считает "дистиллированным" злом? Ну, допустим, мальчик кидался граблями в людей с правильными лицами, а потом, пусть спустя годы и десятилетия, искренне извинился. Возможно такое, по мнению автора? Или если граблю кинул - то все, крест на тебе до скончания дней?