Алексей Алексенко   /  Екатерина Шульман   /  Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Алексей Алексеев   /  Александр Аузан   /  Евгений Бабушкин   /  Алексей Байер   /  Олег Батлук   /  Леонид Бершидский   /  Андрей Бильжо   /  Максим Блант   /  Михаил Блинкин   /  Георгий Бовт   /  Юрий Богомолов   /  Владимир Буковский   /  Дмитрий Бутрин   /  Дмитрий Быков   /  Илья Васюнин   /  Дмитрий Воденников   /  Владимир Войнович   /  Дмитрий Волков   /  Карен Газарян   /  Василий Гатов   /  Марат Гельман   /  Леонид Гозман   /  Мария Голованивская   /  Александр Гольц   /  Линор Горалик   /  Борис Грозовский   /  Дмитрий Губин   /  Дмитрий Гудков   /  Юлия Гусарова   /  Иван Давыдов   /  Владислав Дегтярев   /  Орхан Джемаль   /  Владимир Долгий-Рапопорт   /  Юлия Дудкина   /  Елена Егерева   /  Михаил Елизаров   /  Владимир Есипов   /  Андрей Звягинцев   /  Елена Зелинская   /  Дима Зицер   /  Михаил Идов   /  Олег Кашин   /  Леон Кейн   /  Николай Клименюк   /  Алексей Ковалев   /  Михаил Козырев   /  Сергей Корзун   /  Максим Котин   /  Татьяна Краснова   /  Антон Красовский   /  Федор Крашенинников   /  Станислав Кувалдин   /  Станислав Кучер   /  Татьяна Лазарева   /  Евгений Левкович   /  Павел Лемберский   /  Дмитрий Леонтьев   /  Сергей Лесневский   /  Андрей Макаревич   /  Алексей Малашенко   /  Татьяна Малкина   /  Илья Мильштейн   /  Борис Минаев   /  Александр Минкин   /  Светлана Миронюк   /  Андрей Мовчан   /  Александр Морозов   /  Егор Мостовщиков   /  Александр Мурашев   /  Катерина Мурашова   /  Андрей Наврозов   /  Сергей Николаевич   /  Антон Носик   /  Дмитрий Орешкин   /  Елизавета Осетинская   /  Иван Охлобыстин   /  Глеб Павловский   /  Владимир Паперный   /  Владимир Пахомов   /  Андрей Перцев   /  Людмила Петрановская   /  Юрий Пивоваров   /  Владимир Познер   /  Вера Полозкова   /  Игорь Порошин   /  Захар Прилепин   /  Ирина Прохорова   /  Григорий Ревзин   /  Генри Резник   /  Александр Роднянский   /  Евгений Ройзман   /  Ольга Романова   /  Екатерина Романовская   /  Вадим Рутковский   /  Саша Рязанцев   /  Эдуард Сагалаев   /  Игорь Свинаренко   /  Сергей Сельянов   /  Ксения Семенова   /  Ольга Серебряная   /  Денис Симачев   /  Маша Слоним   /  Ксения Соколова   /  Владимир Сорокин   /  Аркадий Сухолуцкий   /  Михаил Таратута   /  Алексей Тарханов   /  Олег Теплов   /  Павел Теплухин   /  Борис Титов   /  Людмила Улицкая   /  Анатолий Ульянов   /  Василий Уткин   /  Аля Харченко   /  Арина Холина   /  Алексей Цветков   /  Сергей Цехмистренко   /  Виктория Чарочкина   /  Настя Черникова   /  Ксения Чудинова   /  Григорий Чхартишвили   /  Cергей Шаргунов   /  Виктор Шендерович   /  Константин Эггерт   /  Все

Наши колумнисты

Борис Минаев

Борис Минаев /

Моя соседка Надя, ее муж и ее несчастные дети

Этот текст я написал некоторое время назад, и вот недавно он выпал из шкафа, когда я рылся в нем поисках каких-то финансовых документов. Внезапно мне захотелось взять в руки карандаш, я сел и перечитал его, расставляя цифры. В результате у меня получилось как бы два текста — первый и второй (с цифирками). Читать надо оба

Участники дискуссии: Андрей Занин
+T -
Поделиться:
Иллюстрация: РИА Новости
Иллюстрация: РИА Новости

Однажды среди ночи меня разбудил какой-то шум.

Я вышел из комнаты босиком, щурясь от яркого электрического света.

— Вы что тут все, с ума посходили? Чего вы спать не даете? — строго спросил я родителей.

— Иди спать! — сказал папа с тревожным выражением лица.

Мама стояла в прихожей, возле входной двери и чутко прислушивалась. На меня она вообще не обратила никакого внимания. Это было настолько удивительно, что я решил все-таки остаться с ними, хотя спать очень хотелось.

Внезапно опять раздался какой-то шум и женский крик.

— Ну вот! Опять! — сказала мама.

— Да что «опять»?! — разозлился я. — Что «опять»? Можете вы по-человечески объяснить?

— Слушай! — закричала мама каким-то придушенным голосом. — Тебе же папа русским языком сказал: иди спать!

— Да не пойду я никуда! — сказал я твердо и сел на диван.

— Так, ладно, — вдруг сказал папа. — Не хочет идти — пусть не идет.

Мама осторожно приоткрыла дверь. Оттуда пахнуло холодом и запахами лестничной площадки — мусорным ведром, пылью, старыми газетами.

— Не знаю, — жалобно сказала она. — Я тебя не пущу, Сима. А вдруг у него финка? (1) Или еще что-нибудь.

— Я тебя тоже никуда не пущу, — твердо сказал я, не слезая с дивана. Меня начала бить мелкая противная дрожь, то ли от холода, который дул по ногам, то ли от страха.

Я уже понял, откуда был шум и крик.

Дело в том, что на нашей лестничной площадке жил (2) алкоголик. Это был маленький невзрачный человек, которого я никогда не мог узнать в трезвом состоянии.

— Это же он! — толкала меня мама в бок, когда, например, мы шли по улице.

— Кто «он»? — не понимал я.

— Надин муж! Сосед наш! Ну, этот… — говорила мама. И добавляла уже совершенно ненужную фразу:

— Не оглядывайся! Неудобно.

Толком этого алкоголика я никогда не мог разглядеть — помню только, что он был какой-то длиннорукий, нехорошо одетый и смотрел себе под ноги. Но это в трезвом состоянии.

В пьяном состоянии Надин муж был личностью очень даже заметной. Либо он спал прямо на лестничной площадке, громко храпя и воняя, либо ночью ломился в свою квартиру. А Надя, наша соседка, высокая женщина с бледным лицом и жидкими соломенными волосами, ему не открывала. Держала глухую оборону. И «весь подъезд стоял на ушах», как говорила моя мама. (3)

— Господи! — сокрушалась она. — Столько нормальных мужиков в доме живет! Хоть бы кто-нибудь поговорил с ним по-настоящему. Нет, все ходят, смотрят, как он жену бьет, детей на улицу в одних трусах выгоняет. Что за народ пошел!

— Не говори ерунду! — осаживал ее папа. — Как с ним разговаривать, если он человеческого языка не понимает? Пусть с ним милиция разговаривает.

— А если он ее когда-нибудь совсем прибьет, Надьку эту? — тихо и гневно говорила мама в ответ. — Тогда что ты скажешь?

И в нашей квартире наступала нехорошая тишина.

Папа, чтобы не ссориться, уходил в другую комнату и садился за мой письменный стол. Мама — на кухню. А я — стоял в прихожей, чтобы послушать, что же там происходит, на этой самой лестничной площадке. (4)

…Но хуже всего было, если Надя все-таки впускала своего алкоголика. Открывала ему дверь.

Тогда почти сразу раздавался истошный Надин крик. И поминутно начинала хлопать дверь в их квартиру.

Несчастный алкоголик сидел на кухне, схватившись за голову обеими руками. Это была поза мыслителя, которому внезапно пришла важная, но очень печальная мысль

— Ну, я пошел! — твердо сказал папа в тот вечер, и мама вдруг крепко схватила его за руку.

— Сима, ты что? — сказала она и побледнела. — А мы? А твой сын?

— А вы сидите и не высовывайтесь, — не очень уверенно сказал папа и плотно затворил за собой дверь. Но почему-то не захлопнул.

Прошло какое-то время. Может, минута. Или пять.

Сидеть и не высовываться было еще страшнее. Мы с мамой крепко обнялись и гусиным шагом, едва перебирая ногами, тоже выбрались на лестничную площадку.

Дверь в Надину квартиру была чуть-чуть приоткрыта. Что там вообще происходит, было совершенно непонятно. Потому что на пороге столпилось несколько мужчин в белых майках, тренировочных рейтузах и шлепанцах. Все они были одеты совершенно одинаково, как игроки одной футбольной команды. Папа, по всей видимости, был тренером этой футбольной команды. Наверное, он быстренько прошелся по соседним квартирам и только потом пошел захватывать в плен этого несчастного алкоголика. (5)

Несчастный алкоголик сидел на кухне, схватившись за голову обеими руками. Это была поза мыслителя, которому внезапно пришла важная, но очень печальная мысль. В отличие от остальных мужчин, алкоголик был одет в байковую рубашку без пуговиц. Он раскачивался в такт своим мыслям и мычал:

— Убью! Убью суку!

Мужчины в майках по отдельности и хором отвечали ему возмущенными голосами:

— Я тебе щас убью!

— Я тебе сейчас так убью, идиот хренов!

Я никак не мог найти в этом хаосе и тесноте нашу соседку Надю. Наконец мама откуда-то вывела ее. Надя шла в строгом зеленом платье с оборками, несмотря на позднее время. На лице у нее было тоже строгое и, я бы сказал, торжественное выражение. Она ни на кого конкретно не смотрела. За руки она вела своих несчастных детей. Мужчины в майках и женщины в халатах почтительно перед ней расступились.

… Как ни странно, Надиных детей я увидел впервые. Это были крошечные мальчик и девочка, такие же белобрысые, как Надя, с дрожащими от холода голыми ногами. Но что меня поразило больше всего, мама вела их всех в нашу квартиру!

— Пап, а если он теперь к нам колотиться начнет? — тихо спросил я.

— Не начнет! — сурово ответил папа. — Сейчас его в милицию отправят. И потом в вытрезвитель. Пусть там попробует поколотиться. (6)

…И тогда я поплелся вслед за мамой в нашу квартиру, которая стала в ту ночь приютом жертв семейного насилия.

Приютом жертв, правда, она побыла недолго. Часа, наверное, полтора. От силы — два. Мама с Надей и с папой сидели на кухне и тихо обсуждали увиденное и пережитое. А потом все разошлись спать. Всего этого я, конечно, уже не видел, потому что вошел к себе в темную комнату, рухнул на кровать и заснул как убитый, наверное, от всего увиденного и пережитого.

Остальное мне рассказала наутро мама. Как приехала милиция. Как Надя увела детей обратно в свою квартиру.

— Так плакала! Так плакала! — сокрушалась мама. — Вообще-то она неплохая. Странная, правда, немного. А дети ничего, скромненькие такие. Эх, ну до чего ж несчастная женщина….

Видимо, после милиции и вытрезвителя Надиного мужа отвезли куда-то еще. Потому что пропал он надолго, наверное, на год. Да и после его возвращения домой скандалы на весь подъезд постепенно прекратились.

— Вылечили, значит! — саркастически приговаривала моя мама. — А ведь все говорят: неизлечимая болезнь! (7)

— Слушай, Марин! — громко говорила Надя, тихо сидя в прихожей. — Какая же у тебя обстановка красивая. И мебель, и вообще. Как в кино.

После этого происшествия Надя очень полюбила нашу семью. Она полюбила меня, папу, маму, нашу квартиру, нашу мебель, нашу посуду, нашу одежду, нашу тишину.

Надя любила все это вместе и по отдельности, любила горячо и страстно. Она звонила вечером нам в дверь и громко шептала:

— Марин, можно я зайду к тебе на минуточку?

Мама первое время отвечала:

— Привет, Надь! Давай, заходи, конечно!

А потом она стала отвечать так:

— Что-нибудь случилось, Надь?

— Нет! Нет! Ничего не случилось! — простодушно отвечала Надя. — Я детей-то уложила. А на душе так тревожно! Можно я у тебя посижу? Я прямо тут, в прихожей…

— Ты чего, с ума сошла? Почему в прихожей? Проходи на кухню или в комнату, — возмущалась мама. А потом стала соглашаться:

— Ну, ладно. Посиди, посиди…

 

— Слушай, Марин! — громко говорила Надя, тихо сидя в прихожей. — Какая же у тебя обстановка красивая. И мебель, и вообще. Как в кино.

— Надь, ну ты чего! — недовольно говорила мама. — Перестань сейчас же, я тебя прошу.

— Нет, правда… — изумленная красотой нашего жилища, отвечала ей Надя. — Это что-то такое… прямо не знаю как сказать.

— И не говори! Не надо! — смеялась моя мама. — Хочешь чаю? С вареньем?

— Нет, не хочу! — твердо говорила Надя. — Можно я еще немного тут посижу?

— Ну, посиди, — хмурилась мама. — Только мне убираться надо, скоро ведь Сима с работы придет.

— Я знаю! — радостно отвечала Надя. — Я быстро! А хочешь, я тебе пол помою?

Гнать Надю действительно было бы жестоко. Но и слушать ее каждый вечер тоже почему-то было невыносимо.

 

Надино присутствие как-то незаметно наполняло весь наш дом. Вернее, переполняло. Я сидел у себя в комнате с книжкой, но читать почему-то не мог. Я прислушивался непонятно к чему.

Наконец Надя понимала, что уже пора уходить, и произносила свою главную фразу:

— Спасибо тебе за все, Марин!

Дверь захлопывалась, и ко мне в комнату как бы между прочим заходила мама. Она бросала на меня пристальный быстрый взгляд и говорила слегка раздраженно:

— Ну, что ты уши развесил? Уроки делаешь? Или подслушиваешь? Нашел что подслушивать.

— Мам, а что значит «у нас культурно»? — спрашивал я.

— Не знаю, — нервно улыбалась мама. — У нее спроси. Вот повадилась ходить, господи прости. Ну не гнать же ее?

Гнать Надю действительно было бы жестоко. Но и слушать ее каждый вечер тоже почему-то было невыносимо.

…Надя стояла в полутемной прихожей и говорила громким шепотом:

— Слушай, Марин, какой же у тебя Сима хороший! Он прямо вот от всех отличается. Вот прямо идет по улице и от всех очень сильно отличается. Сразу видно, что идет культурный, интеллигентный человек, а не пьянь какая-то и не жлобье.

— Кончай, Надь! Сглазишь! — замечала мама скупо.

— Слушай, Марин, а давай я тебе пол помою! — говорила Надя умоляющим голосом.

— Спасибо, не надо, — напряженно отвечала мама. — У тебя у самой двое. Иди лучше, Надь, домой.

Папа в такие минуты сидел и тупо смотрел телевизор.

Это злило маму больше всего.

— Это ты ее спас? — говорила мама громко, когда Надю удавалось, наконец, выпроводить. — Ты у нас благородный рыцарь? Вот сам и разговаривай. А то сел и сидит! Как будто это не к нему пришли!

— Может, она тоже выпивает? — скупо спрашивал папа. — Уж больно странная.

— А может, она в тебя влюбилась? — отвечала мама вопросом на вопрос. — Тогда моя жизнь находится в опасности.

— Ничего подобного, — отвечал папа сурово. — Это она в тебя влюбилась. На меня она даже и не смотрит. Это моя жизнь находится в опасности.

— Жалко ее, конечно, — вздыхала мама. — Даже очень жалко. Но когда-нибудь я ее все-таки выгоню.

И мы с папой делали вид, что не слышим этих слов.

Никогда после этого я не видел, чтоб кто-нибудь так внимательно слушал пластинки.

 

…А потом папа купил проигрыватель.

Это был толстый и маленький коричневый чемоданчик с белой пластмассовой ручкой. Такие теперь больше не продаются, а раньше их было довольно много в отделе «Культтовары».

Внутри чемоданчика струился толстый и белый электрический шнур, исправно горела зеленая лампочка, туго работал переключатель на 33, 45 и 78 оборотов в минуту, а также имел место ручной иглодержатель (такая штука, похожая немного на зубную щетку, но с корундовой иголкой внутри). И еще плоский резиновый круг, который лениво и медленно вращался.

…На вращающийся резиновый круг папа положил нашу первую пластинку.

Это был большой, черный, тяжелый виниловый диск, который переливался и блестел под люстрой, вызывая странное возбуждение одним своим внешним видом.

Папа аккуратно держал его за края. Он просунул диск маленькой дыркой на железный штырек, который торчал из резинового круга, бережно поставил на крутящийся диск иголку, и в комнату проникло страшно дребезжащее пианино, а потом довольно противный стариковский голос вдруг запел:

В синем и далеком
океане….
Где-то возле Огненной земли
Плавают в сиреневом
тумане
Белые большие корабли

Потом была еще дурацкая песня про дочек, про какую-то там Ирэн, еще про цыган, по-моему…

И еще одна, которая не нравилась мне больше всего. Эта песня доводила меня ну буквально до слез.

На солнечном пляже в июне
В своих голубых пижамах
Девчонка, звезда и шалунья
Она меня сводит с ума…

— Ну выключите вы своего Вертинского! — орал я на родителей без зазрения совести. — Я больше не могу этого слушать!

— Ну и не слушай! — спокойно говорила мама. — У тебя же есть своя комната. Запрись и сиди.

Папа почему-то слушал эту пластинку очень внимательно.

Никогда после этого я не видел, чтоб кто-нибудь так внимательно слушал пластинки. Их обычно заводили для танцев или для гостей, чтобы было шумно и весело. А вот мама и папа садились на диван и просто слушали, обмениваясь тихими замечаниями.

Мама еще любила подпевать пластинкам.

— Мадам, уже падают листья! — подпевала она противному дребезжащему Вертинскому.

А папа говорил так:

— Я его знаешь где слушал, в саду ЦДСА. Ох, там народу было… Не протолкнешься! У него, знаешь, были еще такие длинные-длинные руки. А лицо все в белом гриме. Вот он так вот выходил, протягивал руки… И народ просто замирал. Просто такая тишина… Да. (8)

— Ну что «да»? Что «да»? — не выдерживал я. — Кому это все нужно? Неужели вы нормальных пластинок купить не можете?

— Ну и не слушай! — повторял папа вслед за мамой. — У тебя есть своя комната. Понятно?

— Понятно! — отвечал я и уходил в свою комнату дальше злиться.

— Это не смешно, — грустно сказал я. — Дети не могут в таком количестве слушать взрослые песни. Они могут от этого с ума посходить.

Но Вертинского и в моей комнате было очень даже хорошо слышно. Он всегда мучил меня своими загадками. Сквозь картавый голос и звуки дребезжащего пианино, сквозь его внезапный шепот и внезапный выкрик — я никак не мог разобрать, что же там происходило, в этих непонятных, изматывающих песнях. Там все друг друга мучили, все друг над другом издевались, о чем-то страдали, причем совершенно бессмысленно и безнадежно (не за правое дело, не за слезы наших матерей, а без всякой видимой причины). И главное, от этих слов совершенно было некуда деться. Они проникали в тебя, как иголки под кожу.

Это было какое-то музыкальное иглоукалывание.

Но Вертинский был еще ничего по сравнению с Геленой Великановой, которую мама купила за ним следом.

Когда я впервые прослушал эту пластинку (и особенно песню «Ты живешь в другом городе»), я решил поговорить с родителями уже более серьезно.

Я вышел к ним в комнату и серьезно сказал:

— Знаете что, я так больше не могу.

— А что случилось? — очень удивился папа.

— Ничего не случилось, — твердо ответил я. — Просто я не могу больше слушать ваших певцов и певиц.

Мама с папой почему-то прыснули от смеха.

— Это не смешно, — грустно сказал я. — Дети не могут в таком количестве слушать взрослые песни. Они могут от этого с ума посходить.

— Ну знаешь что! — серьезно возмутилась мама. — Ты тут нам свои культурные вкусы не диктуй. Мало ли что ты там будешь хотеть или не хотеть. Мы тоже люди.

Я по глазам видел, как им стало смешно. Но они сдерживались изо всех сил.

— Смеетесь? — сказал я глухо. — Смеетесь, да? Я ваш проигрыватель разобью, понятно?

— Это что, угроза? — спросил папа сухо.

— Да! — заорал я и убежал к себе.

В этот вечер Вертинского и Гелену Великанову они больше не слушали. Только тихо перешептывались. Но потом начали опять.

— Мам! — сказал я. — Пусть она больше не приходит, а?

Закончилась эта музыкальная драма довольно неожиданно. Я уже научился лежать одним ухом на подушке, а другое закрывать рукой во время прослушивания Вертинского и Великановой.

Но тут в дверь однажды позвонили.

— Кто? — крикнула мама испуганно.

Дверь открылась, я выбежал посмотреть.

В прихожей стояла Надя.

— Я тут ведро выносила, — сказала она чрезвычайно застенчиво. — А у вас тут такая музыка играет. Это вообще... Я даже обалдела. Я даже не знала, что такая вообще бывает.

На солнечном пляже в июне
В своих голубых пижамах
Девчонка, звезда и шалунья
Она меня сводит с ума…

— гнусаво выводил Вертинский.

— Марин! — умоляюще сказала Надя. — Можно я хоть чуть-чуть посижу, послушаю? Вот тут, на табуреточке.

Мама долго приглашала Надю войти и посидеть, послушать музыку вместе со всеми. Но она слушать «там» наотрез отказывалась.

— Не, я тут, на табуреточке, — твердила она. — Мне тут лучше, честное слово.

Папа сделал для Нади музыку погромче.

А я прошел в кухню, чтобы еще раз взглянуть на нее.

Надя сидела на табуретке, прислонившись к стене. Она закрыла глаза и едва заметно раскачивалась в такт. Ее жидкие соломенные волосы были аккуратно заколоты гребешком, под резким светом лампы на лице выступили мелкие морщинки, а руки тихо лежали на коленях.

На лице у Нади было какое-то совершенно новое для меня выражение.

«Вот как я культурно сижу, — говорило Надино выражение. — Сижу и не мешаю, не лезу в чужую квартиру с разговорами, не мозолю глаза…» (9)

Мама и папа сидели на диване в большой комнате и тоже грустно слушали Вертинского, взявшись за руки.

 

Надя приходила так еще несколько раз.

 

И вдруг родители почему-то перестали слушать Вертинского. Как-то так сразу. А я перенес проигрыватель к себе, в свою комнату.

— Только не сломай! — сказала мама. — А пластинок я тебе еще куплю. Разных.

— Мам! — сказал я. — Пусть она больше не приходит, а?

Мама пожала плечами.

— Она тебе что, мешает? — спросила она как-то сухо и отстраненно.

— Мешает! — упрямо сказал я. — Она мне мешает уроки делать! Мы ее спасли, а она приходит. (10)

— Она потому и приходит, балда! — сказала мама.

— Хорошо, пусть приходит! — пожал я плечами. — Что мне, жалко?

 

В этот вечер я долго не спал.

Девчонка, звезда и шалунья,
Она меня сводит с ума

— думал я про себя. В голове что-то странно кружилось. Я вспоминал мужчин в шлепанцах, женщин в халатах. Мужика в байковой рубашке без пуговиц.

Мне было тяжело. И я никак не мог понять, отчего.

Отчего эта тяжесть.

Но Надя больше не приходила. Мне кажется, она просто все поняла.

 

1) Финка — или финский нож, выражение, или термин (не знаю, как сказать лучше), бытовавшее в послевоенной Москве. Считалось, что такими трофейными (то есть привезенными с войны) финками обладают воры, убийцы и прочий криминалитет. И хотя дело происходит в конце 60-х годов, выражение еще бытовало вполне.

2) Действие рассказа происходит по адресу: улица Трехгорный Вал, 18. Это обычная панельная девятиэтажка, напротив сквера. Когда мы туда переехали, соседней такой же девятиэтажки, дом 20, еще не было, был вырыт огромный котлован, стоял башенный кран, лихо перетаскивавший бетонные панели, по ночам горел свет, кричали рабочие. Было весело. Дом находится в районе комбината «Трехгорная мануфактура». Квартиру папа получил тоже «от Трехгорки». Москвичи того времени чуть ли не половину квартир, а может, и больше получали от кого-то: от завода, от театра, от райкома партии.

3) Папа работал на фабрике, прошел путь от мастера до главного инженера (потом он стал директором на ткацко-отделочной фабрике №2) и с так называемым «рабочим классом» был знаком не из газет. Гордое советское словосочетание «рабочий класс» он произносил дома в совершенно другом контексте и с совершенно другой интонацией, чем говорили по телевизору, и это, конечно, было для меня немного странно. Каждый день он видел, как эти люди, занимающиеся тяжелым физическим трудом, пьют, дерутся, отлынивают от работы, срывают ему план, ломают что-то, ругаются матом. Для него это было тяжело. Сам он матом не ругался ни разу в жизни. Ходил на работу в костюме, галстуке и белой рубашке всегда, хотя имел дело непосредственно с производством. Поэтому наш район он не любил. Для меня же Красная Пресня — это целый мир, очень большой.

4) В таких девятиэтажных домах на каждом этаже находилось по восемь квартир, если мне не изменяет память. На каждой лестничной клетке были квартиры направо и налево, по четыре штуки в каждом отсеке. Квартира наша была двухкомнатная распашонка, с совмещенным санузлом и кухней пять метров. Отец получил ее, когда стал главным инженером отделочного производства.

Пьянство в советское время было абсолютно открытым и беззастенчивым способом жить.

 

5) Это довольно важное место в моем старом тексте. Про что оно? Ну, оно про то, что в том доме (Трехгорный Вал, 18) жили-поживали люди примерно одинаковых убеждений, примерно одинаковой культуры, с похожей биографией, и соответственно, они примерно одинаково понимали слова «хорошо» и «плохо». Это помогало им находить общий язык и самоорганизовываться в подобных обстоятельствах. С одной стороны, плохо, когда все похожи, с другой стороны, вот эта так называемая «соседская культура» должна быть, без нее беда. Сейчас она тоже немножко есть в каких-нибудь частных жилищных кооперативах (или как они там называются), но в основном она заключается в препирательствах по поводу устава «товарищества собственников» и по поводу своевременной сдачи взносов. Печально.

6) Здесь я должен сказать еще одну печальную вещь: конечно, в целом советский политический строй был очень плох, но в его социальной системе были некоторые вещи, которые я сегодня, скрепя сердце, вынужден буду признать вполне продвинутыми, ну, в частности, это относится к так называемой системе «профилактики правонарушений». Она вообще-то была очень сурова. Ну, например, какой-то подросток попадал в милицию за участие, к примеру говоря, в краже какой-то ерунды, за драку или за иное хулиганство. Никогда его не сажали. Его «ставили на учет», раз в месяц вызывали «на комиссию» и «песочили» (я однажды это слушал — просто жуть), ему выделяли «наставника», который должен был проводить с ним «беседы», водить в кино и другие культурные учреждения, устраивать на свой завод и т. д. Думаю, что многих эта советская муть спасла-таки от тюрьмы. Хотя когда я представляю себе, как это будет работать сегодня, мне становится реально страшно. Ну а что касается алкоголиков, а это ведь именно они составляют девяносто процентов субъектов домашнего насилия, их просто сажали в профилактические заведения на полгода или на три месяца, и они поневоле просыхали.

7) В излечение алкоголиков тогда, в мое время, верили не очень. Все знали, что их куда-то забирают, там лечат и возвращают действительно трезвыми, но потом они почти сразу начинают пить. Рядом с нашим домом был так называемый «пьяный магазин», там постоянно клубилась очередь, люди сдавали пустые бутылки, стояли часами, кричали, дрались, пили прямо за углом во дворе, валялись на асфальте.

Было не очень приятно мимо них проходить.

Пьянство в советское время было абсолютно открытым и беззастенчивым способом жить.

8) После возвращения из эмиграции Вертинский много ездил по стране и давал какое-то немыслимое количество концертов, выступая в институтах, на заводах, в домах культуры и областных филармониях. Папа слушал его на летней сцене Центрального сада Советской армии (возле одноименного театра), это ему было близко, он жил в двух шагах, в Марьиной Роще и пришел в этот сад просто так, как обычно, на танцы.

9) Я не очень люблю это место в своем рассказе. Конечно, Надя в тот момент думала совершенно о другом. Но я не стал ничего менять, потому что таким было мое детское восприятие.

10) Безусловно, мы ее не спасли. Рассказ, собственно, об этом. Спасение Нади, безусловно, находилось исключительно в ее собственных руках. Но мама с папой бросили ей, утопающей в этой беде, какую-то ниточку, веревочку, не знаю. Кстати, немного отвлекусь: в этом смысле отец был все-таки человеком храбрым, он вырос в Марьиной Роще и ничего этого не боялся. Там люди резали друг друга каждый день, там были жуткие совершенно уголовники кругом, адские драки, бандитизм, и он, который вырос в таком районе и в такое время, поневоле, да и в силу характера обладал, конечно, определенной решимостью. Если мы шли по улице и он слышал женский крик, а такое бывало, он бросал меня и сразу бежал в темноту.

Вот.

Но что касается ниточки или веревочки, то тут ситуация такая: сейчас, в результате всяких политических амбиций православных активистов, крючкотворства депутатов, общего безумия времени, у людей, ну то есть у женщин, у таких вот Надь, эту ниточку и эту последнюю веревочку просто-напросто безжалостно отнимают… Я не знаю, как лучше, верней, я не знаю, как хуже: когда за случайный синяк у ребенка на попе или на плече вас сразу потащат в полицию и будут сладострастно допрашивать, или когда у женщины, избитой и униженной своим мужем, никто даже не примет заявления. Все хуже. Оба варианта хуже. А надо, чтобы был выход. Чтобы всегда был выход. Этому меня научил мой папа.

Комментировать Всего 1 комментарий

Многое очень точно. Спасибо.