Александр Кушнир /

32180просмотров

«Космос как воспоминание». 10 лет без Ильи Кормильцева

10 лет назад умер Илья Кормильцев — главный рок-поэт СССР, автор «Черных птиц» и «Прогулок по воде», переводчик Толкиена, Стоппарда, Бротигана и Паланика. В годовщину его смерти «Сноб» публикует фрагмент новой книги Александра Кушнира «Космос как воспоминание»

+T -
Поделиться:
Фото: naunaunau.narod.ru
Фото: naunaunau.narod.ru
Вячеслав Бутусов и Илья Кормильцев

Теряя невинность 

Весной 1984 года молодой рок-поэт Илья Кормильцев впервые выбрался на фестиваль ленинградского рок-клуба, где воочию увидел чудо. После концертов «Аквариума», «Зоопарка» и «Кино» он понял, что в жизни надо многое менять. И, в первую очередь, вырваться из плена информационной и технической изоляции.

В то лето события разворачивались стремительно. Где-то в Москве Илья запеленговал двух советских дипломатов, которые привезли невиданное «чудо техники» – четырехканальную портастудию Sony. Назвать ее «профессиональной» можно было условно, поскольку студия предназначалась для японских балбесов, которые могли в домашних условиях петь караоке или записывать всякие роки-шмоки. Но Кормильцев четко понял, что именно это изобретение может в корне изменить ситуацию в родном Свердловске.

На пути к абсолютному счастью у 25-летнего Ильи стояла всего одна проблема. Портастудия, которую невозможно приобрести в советских магазинах, стоила около пяти тысяч рублей. Это была цена не очень новой машины «Жигули». Естественно, таких денег у Кормильцева отродясь не водилось. Но этот упрямый химик в немодных очках, с рыхлой фигурой и устойчивой репутацией неврастеника чувствовал кожей, что портастудия нужна музыкантам «Урфин Джюса» и неоромантикам из архитектурного института, которые назывались «Али-Баба и сорок разбойников», а чуть позже — «Наутилус Помпилиус». Кроме того, на местном горизонте уже замаячили юный Володя Шахрин и скрывавшийся от властей опальный башкирский бард Юрий Шевчук.

И тогда Кормильцев, абсолютно не думая о последствиях, решил любой ценой осуществить свою мечту. Но где взять деньги на мечту? Вариантов было немного. Поэт-самоучка пал в ноги жене Марине — с авантюрной просьбой «найти деньги на звукозаписывающую аппаратуру». Но в ответ, словно с небес, он услышал нежный голос супруги: «Илья, стыдно у женщины просить деньги! Я ведь врачом работаю! Откуда у меня могут быть пять тысяч рублей? Ну, подумай!»

Глаза Кормильцева сверкнули нехорошим огнем. Он поднялся с колен, отряхнул брюки и вкрадчиво спросил: «А я правильно помню, что у моей тещи где-то дома припрятано золото?»

Тещу Илья недолюбливал, поэтому все его аргументы звучали на редкость неотразимо: «Марина! Мы с “Урфин Джюсом” запишем новый альбом “Жизнь в стиле heavy metal” и будем распространять его по стране. Это принесет много-много денег, и мы обязательно выкупим золото обратно! Мы его быстро возьмем, быстро заложим и быстро выкупим. Никто из родителей ничего и не заметит».

Это был сеанс семейного гипноза. Злодей Кормильцев пёр напролом, словно танк, поэтому сопротивление длилось недолго. Отказать вежливому, но настойчивому супругу оказалось просто невозможно. Как признавалась Марина, «Илья настолько умел обращать людей в свою веру, что я открыла все мамины тайники и выгребла оттуда всё золото. Там было немного золота, но я взяла всё». Кроме того, молодая жена одолжила у подружек несколько сережек и колец с драгоценными камушками. Уф, вроде бы должно хватить!

В то волшебное утро Илья Валерьевич Кормильцев проснулся с ощущением праздника. Надел белую рубашку, свадебный костюм и галстук. Почистил серые туфли и тщательно побрился. Посмотрел по сторонам безумным «сидбарреттовским» взглядом, рассовал сокровища по карманам и направился в центр города. 

Он гордо чеканил шаг вразрез одноцветному потоку людей, опаздывающих на свою серую работу. Народ пугливо рассыпался по сторонам, потому что путь Кормильцева словно озаряло сияние. В августовский день человек шел по Свердловску, а от него во все стороны струился свет. Это не я придумал — с тех пор прошло более тридцати лет, но до сих пор живы люди, которые это сияние видели.

Как гласит история, поэт направился в сторону «нехорошего» дома № 42 по улице Малышева, во дворе которого располагался единственный в городе ломбард. У Ильи уже был опыт подобных приключений, и Америку он в тот день не открывал.

Пару лет назад Кормильцев по-тихому взял из дома все золото родственников, которое мог незаметно вынести. Его намерения были благородны, а помыслы чисты — приобрести для «Урфин Джюса» новую ударную установку. И всё удалось ему сделать красиво: и барабаны купить, и в долгу не остаться.

На этот раз Кормильцев играл по-крупному и поставил на карту практически всё: деньги, репутацию, будущее нескольких рок-групп. Он дождался очереди, которую его приятели во главе с Юрой Шевчуком заняли с шести часов утра, зашел в ломбард и достал паспорт. Затем снял с пальца обручальное кольцо, а из карманов с грациозностью бывалого фокусника начал вынимать семейные драгоценности. Хмурая приемщица приняла товар, выписала квитанцию, а пожилой бухгалтер достал из сейфа хрустящие советские рубли. Поэт «Урфин Джюса» дважды пересчитал деньги с изображением Ленина и хватко перетянул их резинкой для волос. Кривая улыбка раскроила его лицо от уха до уха.

В этот же вечер, в обстановке повышенной секретности Кормильцев направил в Москву звукооператора Диму Тарика, который сутки трясся в общем вагоне, припрятав в трусах заповедные пять тысяч рублей. Приехав в столицу, он купил у дипломатов вожделенную портастудию, а на сдачу приобрел металлическую кассету фирмы Маxwell, на которую впоследствии и был записан наутилусовский суперхит «Гудбай, Америка».

По возвращении в Свердловск Дима Тарик немедленно был уволен с работы за прогулы, но это уже не имело значения. Лес рубят — щепки летят... Илья трясущимися руками распаковал картонную коробку и вручил этот фантастический агрегат музыкантам «Урфин Джюса» и «Наутилуса». Слава Бутусов позднее не без улыбки вспоминал: «У нас при виде этого чуда техники просто варежки открылись, до такой степени мы были потрясены этим космическим явлением… Эта машина вызывала такое уважение, что мы просто онемели от счастья».

В эйфории никто не обратил внимания, что портастудия Sony оказалась примитивным сооружением с четырехканальным пультом и ревербератором. Как показала жизнь, включать ревербератор категорически не рекомендовалось, поскольку по жуткому звучанию он напоминал не достижения цивилизации в области микросхем, а «синюшкин колодец» из сказов Бажова. Но с помощью этой аппаратуры можно было создавать реальные альбомы, причем сидя не в центре Токио, а в обыкновенной свердловской хрущевке.

В течение нескольких лет на нее были записаны не только «Невидимка» и демо-версия «Разлуки» группы «Наутилус Помпилиус», но и альбомы «ЧайФа», Насти Полевой и Егора Белкина. Всё это происходило словно в виртуальной реальности — без оглядки на худсоветы, Союз композиторов, «запретительные списки рок-групп» и лютую цензуру. 

«Я всегда хотел перевести на профессиональный уровень записи альбомов моих друзей», — признавался мне на диктофон Кормильцев. На бестактный вопрос про судьбу драгоценностей Илья Валерьевич спокойно заметил, что выкупал из ломбарда тещино золото еще в течение многих лет. Так до конца, наверное, и не выкупил.

Но одно сказать можно точно. В тот далекий 1984 год Кормильцев впервые почувствовал, что границ у подвига нет. И что в жизни он сможет сделать многое. Над головой у Ильи пел хор нелегальных ангелов и незримо звучали фанфары. Так будущий издатель, переводчик и общественный деятель начал свой путь навстречу новым и неизвестным огням. Теперь главное было — успеть…

Семейные реликвии

Меня всегда интересовало, кем был Роберт Циммерман до того, как стал Бобом Диланом. В течение многих лет будущий лауреат Нобелевской премии активно шифровался и уходил от рассказов о своей юности. Даже собственную биографию он начинает с переезда в Нью-Йорк в двадцатилетнем возрасте. А что происходило до этого — по сути тайна, покрытая мраком. 

С похожей историей я столкнулся, общаясь с Кормильцевым. «Я очень не люблю ту часть моих сверстников, которая в своих мыслях погружена в семидесятые, — признавался Илья Валерьевич. — У меня, например, об этом времени сохранились весьма неблагоприятные воспоминания». 

Шумный и коммуникабельный, Кормильцев при подобных ретробеседах резко замыкался в себе. Я чувствовал, что антенны Ильи были направлены исключительно в будущее. Было непонятно: то ли он не любил оглядываться назад, то ли стеснялся истоков, то ли ему нравилось выглядеть эдакой загадочной фигурой. После его смерти я попытался эти вопросы разгадать.

Как известно, Илья Валерьевич Кормильцев родился в Свердловске 26 сентября 1959 года. Впоследствии ему очень нравилось подмагничивать к этой дате массу событий вселенского масштаба: начиная со дня рождения американо-английского поэта Томаса Элиота и заканчивая полетом Юрия Гагарина.

«Мы стартовали с Гагариным практически одновременно, каждый — в свой космос», — писал позднее Кормильцев в одном из стихотворений. 

Вырос Илья в многонациональной семье: по линии матери он был на четверть поляк, а по линии отца — немец и русский. Его дальние родственники переехали из Сибири в уездный Екатеринбург еще в XIX веке. Они были настоящими прожженными купцами, которые любили крепко выпить и повоевать. В свое время принимали участие в Первой мировой войне, а до этого — в походе русской армии на Шипку.

Прапрадед его бабушки был из тех безбашенных германцев, которые по призыву императрицы Екатерины Великой приехали «поднимать» Россию. От своих немецких родственников Илья перенял педантизм и здоровый авантюризм, а от польской ветви по линии красавицы-мамы — трепетность и романтизм. 

Но основную роль в судьбе будущего поэта сыграли не мать и отец, а дедушка по отцовской линии. В тридцатых годах доцент Виктор Александрович Кормильцев преподавал геодезию в горном институте. Деда ожидала стремительная научная карьера, но судьба забросила его в высшие эшелоны партийной элиты. Вначале товарища Кормильцева избрали первым секретарем Ленинского райкома КПСС, а затем — вторым секретарем горкома партии. 

Это была крайне ответственная должность. В годы Великой Отечественной войны Виктору Александровичу приходилось курировать множество направлений: от деятельности эвакуированных с Украины на Урал заводов до бесперебойной работы муниципального транспорта. В хрущевские времена вернулся он к преподаванию — возглавил факультет в горном институте, где проработал доцентом кафедры рудничного транспорта вплоть до ухода на пенсию.

Удивительно, но даже в сталинскую эпоху дедушка Ильи оставался отъявленным шутником и «страшным англофилом». Говорят, что когда свободолюбивый Виктор Александрович сболтнул на работе что-то европоцентристское, его чуть не арестовали — как английского шпиона. По воспоминаниям родственников, он хранил под подушкой заряженный пистолет, чтобы в случае приезда чекистов успеть застрелиться. Но в марте 1953 года Сталин умер, и дело о несостоявшемся шпионаже удалось замять. 

Его сын Валерий продолжил семейные традиции и закончил с отличием вышеупомянутый горный институт. Там же познакомился со студенткой Светланой Зворской, дочкой известного геолога Алексея Иосифовича Зворского и правнучкой «бедных, но гордых польских шляхтичей». Незадолго до окончания института два молодых геолога стали мужем и женой. Всем казалось, что это брак, заключенный на небесах, и вскоре у счастливых молодоженов родился сын Илья.

Беззаботное детство закончилось у Кормильцева-младшего довольно быстро.

Случилось так, что спустя несколько лет Валерий Викторович нежданно-негаданно развелся и с головой ушел в науку. Начинал свой трудовой путь аспирантом института геофизики, а в 1981 году стал профессором и доктором геолого-минералогических наук. Выпускал многочисленные научные монографии и книги стихов в духе Омара Хайяма, которые были популярны в среде свердловской технической интеллигенции.

Всё это время отец Ильи удивительным образом не общался ни с женой, ни с сыном. В 1965 году вторично женился, и вскоре у него родился второй сын, Женя Кормильцев. И тогда жесткая по характеру мама Ильи категорически запретила сыну упоминать имя Валерия Викторовича. 

Со стороны казалось, что теперь маленький Илья стал смыслом жизни Светланы Алексеевны. На каникулах она возила сына на экскурсии в Ленинград, а летом брала в геологические экспедиции. Пройдя комсомольскую «школу жизни», она мечтала вырастить из него «правильного» советского человека. Любила странной любовью, как-то по-своему, постоянно пытаясь его переделать. Но будущий вундеркинд интуитивно сопротивлялся любому давлению и в итоге рос ХОЛОДНЫМ И НЕДОЛЮБЛЕННЫМ — со всеми вытекающими последствиями.

«Мир, как мать, которая не любит меня/И Бог как отец, которого я не знаю», — писал позднее Кормильцев в «Прологе к автобиографии». 

Будучи ребенком с ослабленным иммунитетом, Илья часто болел. В возрасте полутора лет пережил ужасную дизентерию, у него постоянно случались проблемы с желудком. Поэтому дедушка принял мудрое и оперативное решение: срочно выкупил участок земли, на котором построил небольшую дачу. Предполагалось, что пребывание ребенка на свежем воздухе сможет в корне изменить ситуацию.

Бабушка Галина Константиновна отпаивала внука парным молоком и кропотливо выращивала для него на грядке овощи. Необходимо заметить, что баба Галя была протестанткой голубых кровей и выходцем из немецких дворян. В юности получила хореографическое образование и выступала в составе агитбригады перед бойцами Красной армии. Позднее, столкнувшись с голодом в Поволжье, крестьянскими рынками и разгоном НЭПа, она всеми фибрами души возненавидела советскую власть. 

«Наша счастливая жизнь закончилась в 1917 году», — бесстрашно говорила Галина Константиновна в самый разгар сталинских репрессий. После того как ее сын Валера завел вторую семью, она считала делом чести подолгу возиться с обоими внуками. С немецкой дотошностью учила Илью и Женю латинским названиям растений и навыкам выращивать всё, что только возможно, в суровом уральском климате.

Профессорский дом, в котором жили дедушка с бабушкой, находился в «тихом центре», в Банковском переулке, неподалеку от памятника Ленину и площади 1905 года. Просторная трехкомнатная квартира выглядела настоящим «собранием драгоценностей»: начиная от уникальной коллекции марок и заканчивая громадным кабинетом с книгами.

Книжные стеллажи занимали всё пространство, от пола и до потолка. В них хранились полный каталог издательства Academia, дореволюционные фолианты по древнекитайской философии, многотомники «Большой советской энциклопедии» и Брокгауза-Эфрона, прижизненные издания Хлебникова и превосходная коллекция переводной литературы, состоявшая из книг Воннегута, Брэдбери, Лема и Шекли.

«Библиотека Виктора Александровича была организована по оригинальному принципу, — вспоминает школьный приятель Ильи Николай Соляник. — Книг было много, и они распределялись по странам. К примеру, Португалия: вначале шла поэзия, потом проза, а потом эссеистика. У Ильи такая дотошность дедушки вызывала искреннее восхищение». 

Любопытно, что на одной из полок хранились мемуары маршала Жукова с автографом автора. В опальные годы Георгий Константинович командовал Уральским военным округом и частенько захаживал в гости к Кормильцевым. Позднее Галина Константиновна с улыбкой рассказывала Илье, что Жуков был в нее тайно влюблен и даже прислал в подарок свою книгу «Воспоминания и размышления».

В школьные годы Кормильцев-внук сутками не вылезал из кабинета Виктора Александровича. Со стороны казалось, что его отцом был Курт Воннегут, а матерью — Франсуаза Саган. Но особенно сильно Илья увлекался фантастикой — как отечественной, так и западной. 

«Я читал романы Жюля Верна, мечтал стать капитаном Немо», — писал он позднее в одном из стихотворений.

Кроме того, будущий поэт учил наизусть громадные поэмы и мог прочитать вслух немалые фрагменты из «Истории государства российского» графа Алексея Толстого.

Также рьяно Илья увлекался переводами. К примеру, брал двуязычную книгу Шекспира и переводил английский вариант стихотворения на русский, а потом — наоборот. Неудивительно, что в одном из ранних интервью, отвечая на вопрос об источниках самообразования, Илья честно признался: «Библиотека моего деда». И добавил: «Больше всего я любил книги, от которых можно заплакать».

В семидесятых годах Илья уже увлекался не только книгами. Английская спецшкола №70, в которой он учился, была с химическим уклоном, и со второго класса Кормильцев самостоятельно осилил таблицу Менделеева. Но изучать только теорию было не в его правилах. В магазине «Охотник» пытливый школьник не без хитрости приобретал банки с порохом и затем творил дома пиротехнические эксперименты. В результате «штурма» макета пластилинового замка он чудом не взорвал квартиру, а после опытов с карбидом у него на лбу остался шрам.

Несложно догадаться, что в школе Илья был просто обречен стать «белой вороной». Ровесники его недолюбливали, причем Кормильцев раздражал их не энциклопедическими знаниями, а странной «манерой поведения». Он вечно делал не то, что было принято: не играл в футбол, не любил фотографироваться, не участвовал в драках «двор на двор». После вызовов к директору мог кататься в истерике по коридору, громко обзывая учителей «фашистами». И чем больше одноклассников собиралось лицезреть это шоу, тем громче Кормильцев вопил.

Как-то раз Илья решил отомстить врагам. Не без помощи дедушки изобрел невидимый клей, которым ловко измазал стулья в школьной учительской. Ничего не подозревавшие преподаватели рухнули на стулья, чтобы попить перед уроками чайку. Прошу поверить: это чаепитие запомнилось им на всю жизнь. Поскольку отодрать фрагменты неживой материи от старинной древесины не смогли ни вахтер, ни комсорг школы, ни беззубая уборщица. В кульминационный момент в учительскую заглянул взъерошенный Илья и невинно поинтересовался: «Скажите, пожалуйста, а почему у нас занятия не начинаются?» 

Гробовая тишина была ему ответом.

«В школе я был странной смесью ботаника и хулигана, — объяснял позднее Кормильцев. — Тихий омут, в котором, как известно, черти водятся. То мы школу травили слезоточивым газом, то какие-то взрывы устраивали. Победила в итоге дружеская ничья, потому что и школа стоит, и я жив».

Долгое время одноклассники относились к Илье как к психу. За спиной дразнили «Кормушкиным», считали «маменькиным сынком», «препротивным очкариком», и в итоге решили проучить. Как-то после уроков старшие школьники отловили Илью, связали ему руки и смазали известью глаза, повредив при этом роговицу. Защищать его было некому, и зрение оказалось испорченным навсегда.

Врачи прописали Кормильцеву очки, которые ему разбивали с завидной частотой. После этих схваток его поведение становилось непредсказуемым, но незримые ангелы, кажется, хранили Илью уже тогда. Жив остался — и слава Богу.

В старших классах в семье Кормильцева произошли значительные перемены. Светлана Алексеевна еще раз вышла замуж и родила второго ребенка. Теперь в их скромной квартире на улице Большакова новая семья проживала вчетвером: мама Света, Илья, отчим Владимир Георгиевич и сестра Ксения Устюжанинова.

«Я отлично помню комнату Ильи, которая казалась мне особенным местом, — вспоминает Ксения. — Там постоянно крутились пластинки и раздавались ни на что не похожие звуки. На двери висела акварель: огненно-красная пустыня, барханы, холмы, дорога. По дороге идут босая девушка в развевающемся белом платье и по пояс обнаженный длинноволосый юноша в джинсах. Он с гитарой. А над горами вместо солнца огромный глаз в ореоле лучей! Такая хипповская романтика, перерисованная с обложки какого-то рок-альбома, казалась мне окном в иной мир, фантастический и невероятный, где живет мой брат Илья».

 

Новости наших партнеров