Колонка

Прощание с пятиэтажками

16 марта 2017 12:26

Забрать себе

Надо хотя бы понять: а что мы будем выбрасывать сейчас, какую жизнь мы выкинем на свалку? Что она означает?

Когда я впервые об этом услышал, о сносе пятиэтажек, то сразу понял одну вещь. Для меня этот снос — отнюдь не многообещающий, «интересный» политический момент, потому что ни в какое «народное возмущение» я, увы, не верю. Больше того, я его боюсь. Не интересна мне и популярная идея о том, что «все это гигантская афера» и так далее. Ну, афера. А что, мало у нас гигантских афер? Мне кажется, что тема волнует всех нас совсем по другой причине.

Прощание с пятиэтажками — это вообще-то прощание с целой цивилизацией. С планетой. Ну а если совсем просто — это прощание со всей нашей жизнью. И дело даже не в том, что эту жизнь «выселят» куда-то в Новую Москву. Нет.

Я просто хорошо помню, что, когда мы, то есть наша семья, в начале 60-х переезжали в блочную девятиэтажку по улице Трехгорный Вал, 18 (дома этой серии, кстати говоря, тоже будут сносить), строители как раз «добивали» старую деревянную Пресню. Одноэтажные домики по Большевистской улице и вокруг в переулках. Выравнивали бульдозерами бывшие садовые участки с яблоневыми деревьями. Долбили или разбирали на кирпичи торчащие из голой земли печки. Волокли доски с торчащими гвоздями на грузовиках. По всей земле вокруг этих последних снесенных деревянных домов валялись осколки прежней жизни: покореженные куклы, катушки из-под ниток, старые календари, какие-то меховые шапки, тряпье, мусор… И все это пахло смертью.

Примерно то же самое ожидает и пятиэтажки. Вместе с ними исчезнут многие привычные вещи, например, родительские библиотеки. Исчезнет старая бытовая техника: а кому она нужна? Исчезнет вся эта мебель: кресла, диваны, «стенки». Когда Москву выселяли и заново вселяли в прошлый раз — это, конечно, были не только деревянные дома, но и коммуналки, — исчез целый слой московской бытовой культуры. Старые вещи тогда никто не берег. Их просто некуда было ставить в новых квартирах. Их выбрасывали тоннами. Посуда, эти смешные ситечки для чая, любимые самовары, старые пластинки на 78 оборотов с патефонами, старые ковры, зеркала, люстры, даже кузнецовские тарелки — все перекочевало в лучшем случае на барахолки и в комиссионки. А чаще просто на помойки. Это касалось и книг, и домашних архивов, и даже фотографий.

Но если это так, то надо хотя бы понять: а что мы будем выбрасывать сейчас, какую жизнь мы выкинем на свалку? Что она означает?

…Это была жизнь, сложившаяся как зыбкий островок между двумя мировыми бурями, двумя океанами, такой мостик между одной исторической пропастью и другой — после Сталина и перед Путиным. Пятиэтажки — это наши Фидель Кастро и Юрий Гагарин, вновь разрешенные Ильф и Петров и Сергей Есенин, такой золотисто-наивный, на дешевых фотопортретиках. Это страстная любовь к Хемингуэю и не менее страстная ненависть к фашистам, причем не только к немецким, а и вообще ко всем (а фашисты, по тогдашним понятиям, — это и расисты, это те, кто не любит, например, «наших» негров, «наших» арабов, «наших» вьетнамцев, ау, где вы, эти фундаментальные ценности советского человека?). Вера в инопланетян, в чудо-йогу, в есть ли жизнь на Марсе (да, конечно, есть, ее не может не быть!) — это все тоже пятиэтажки.

Пятиэтажки — это мир, который очень трудно вот так описать, настолько он сложен, многолик, многослоен. Пятиэтажки — это очереди и дефицит, радость по самым простым поводам: палка сухой колбасы, карп зеркальный, полудохлый в отделе «Свежая рыба», сосиски, пельмени, азу по-татарски в кулинарии. Вино «Алиготе». Сухое белое.

Пятиэтажки — это не только советское, но и постсоветское. Это первые «евроремонты», «Санта-Барбара», невиданная сантехника, которую вставили, блестящую и сказочную, в старые санузлы, это пластиковые окна, это утепление и улучшение, вновь, с помощью новых наворотов, улучшенная вручную жизнь, новенькие компьютеры между старых книжных полок, это мечта о том, что все будет хорошо…

И это мир, который мы потеряем вот-вот, на наших глазах. Он исчезнет, как исчезли Древний Рим и Древняя Греция. Его больше не будет.

Ну и вот я решил кое-что вспомнить про это дело. Да, конечно, это не то чтобы научное описание. «Занимательная археология». Но близко к тому. Довольно близко.

Вилка обросла мхом, как какая-нибудь лесная кочка. И пахла она тоже лесом

Я хочу рассказать вам про белый свет. Входишь, к примеру, на кухню вечером, когда зимой из школы пришел. И никого дома нет. Папа на работе дежурит, мама на занятиях ленинского университета миллионов. Нащупываешь правой рукой выключатель. И вдруг вспыхивает такой нестерпимо яркий белый свет. Это потому что у нас на кухне лампочка без абажура.

И настроение сразу портится. Ну что ж такое, в самом деле, думаешь ты, у всех все нормально, где-то красный абажур, где-то желтый, где-то синий, где-то зеленый. Бывают абажуры с бахромой, с рисунками всякими. В виде волшебной лампы Алладина. И только вот у нас голая лампочка. Как будто сейчас война или трудные послевоенные годы.

Я сажусь прямо в пальто на табуретку и долго, прищуриваясь, смотрю на эту голую лампочку. Затем я вздыхаю от безысходности жизни и иду в прихожую. Раздеваться и разуваться.

— Мама, а ты вообще когда абажур купишь? — терпеливо спрашивал я ее каждый вечер.

— Слушай, я не знаю, — устало отвечала она. — Завтра вот опять вечером на занятия иду. В пятницу мы в гости, к тете Розе, ты, я и папа. Мы давно, ты же знаешь, ей обещали. В субботу? Ой, нет-нет, извини, в субботу тоже не смогу, у нас на работе такой аврал!

— Ну ясно, — хмуро отвечал я на это.

— Ну а что? — спрашивала мама сердито. — Что ты дуешься-то, а? Хочешь я на лампочку абажур из газеты накручу?

И она из старой газеты делает что-то вроде красивого кулька для семечек, и как-то прикручивает его к лампочке...

Теперь лампочка отбрасывает страшные черные тени по углам. Теперь это уже не кухня, а какой-то фильм ужасов. Фантомас против Скотланд-Ярда.

— Давай лучше сделай как было! — хмуро говорил я. — Так что-то еще хуже.

— Да? — растерянно отвечала мама. — А мне кажется, вроде ничего. Как-то даже уютно.

Белый свет снова воцарялся на нашей кухне.

— Знаешь, а ты прав. Уж слишком хорошо все видно при этом белом свете, — вздыхала мама, тоже пристально глядя на лампочку. — Как-то чересчур много подробностей.

Мама имела в виду не какую-то одну подробность, а то, что они появлялись во множестве, сами по себе, как грибы после дождя.

Из-под нашего серо-синего буфета вдруг высовывалась вилка, которую мы потеряли год назад. Вилка обросла мхом, как какая-нибудь лесная кочка. И пахла она тоже лесом. В сырую погоду.

Однажды мама нашла свое потерянное кольцо. Она даже заплакала.

— Господи, как же я его долго искала! — всхлипывала она. — На папу еще накричала. Ну вот видишь, а ты говоришь — «белый свет, белый свет».

— Мам, но мы уже все нашли, — терпеливо сказал я.

— А вот я не уверена! — мама подтыкала юбку, вставала на колени и лезла под буфет.

— Да… — сказала она сокрушенно. — Господи боже ты мой, сколько же пыли! Нет, я так не могу. Этот белый свет меня доконает.

Она надевала старый халат и начинала наливать горячую воду в ведро.

По очереди мы с мамой залезали под буфет мокрой тряпкой.

Красивая пушистая пыль, похожая на лесной мох, быстро съеживалась и превращалась в обычную грязь. Так мы еще нашли старую мышеловку без мышей, сломанный карандаш и две чайных ложки.

Я сидел в абсолютно белой, какой-то даже прозрачной от этого белого света кухне, и думал, как это хорошо — если не будет денег

— Ну вот, — однажды растерянно сказала мама. — Теперь вроде все. Можно покупать абажур.

Но постепенно я и сам привык к белому свету. Больше того, теперь мне не хотелось никакого другого света.

Я привык к нему.

Ну как вам объяснить получше? Знаете, такой свет бывает иногда летом, на солнце, в самую жару, когда стоишь где-нибудь в очереди за квасом и думаешь: ох, и ничего себе!

И вот этот белый свет, он как будто наполняет тебя изнутри.

Думаешь: сейчас вот выпью кваса и пойду прямо-прямо. Пока вообще эта улица на фиг не кончится. Буду все идти, идти, идти. До самого конца.

Вот настолько этот белый свет сильный.

Но сейчас зима. От окна дует. Из-под балконной двери дует. На улице поземка. Мама на занятиях ленинского университета миллионов.

— Мам, а чего ты там учишь? — как-то раз спросил я.

— Я учу, что, когда ты вырастешь, будет коммунизм, — просто ответила она.

— В каком смысле?

— Денег не будет, — ответила она. — Не будет денег, вот. И все поэтому станут добрые-добрые.

И вот я сидел в абсолютно белой, какой-то даже прозрачной от этого белого света кухне, и думал, как это хорошо — если не будет денег. Папа перестанет спрашивать маму:

— Марин, у нас сколько до зарплаты осталось?

— Лучше не спрашивай!

И весь дальнейший их разговор. Не любил я эти их разговоры про деньги.

В тот раз приснившийся мне сон был похож на белый свет от нашей голой лампочки

Однажды я пришел из школы зимой, опять включил белый свет, сел на табуретку прямо в пальто. И почему-то не пошел раздеваться. Мне было уютно и так. Я опустил голову на стол.

Белый свет был вокруг. Он был на всей планете. Белый прекрасный свет. Жаркое солнце. Красивые люди. Шум океана. Я его никогда не видел. Но я представлял себе, что он шумит именно так — пфф, пфф…

При белом ярком свете и при громкой музыке я всегда очень быстро засыпал. Так продолжалось всю мою жизнь. А началось тогда.

В тот раз приснившийся мне сон был похож на белый свет от нашей голой лампочки. Без абажура. Только вместо нее было солнце. А вместо нашей маленькой кухни — вся Земля.

— Знаешь, мам, — сказал я во сне. — Ты наверное, это… вообще не покупай абажур. Нам и так хорошо.

— Ну, как знаешь, — сказала она, и опустила ноги в воду. Она сидела возле какой-то реки.

— Слушай, мам, — сказал я, — а что будет потом?

— Когда потом? — удивилась она.

— Ну вообще потом. Совсем потом, — уклонился от прямого ответа я.

— Не понимаю, — сказала она. — Ты про что?

Я задумался.

— Ну вот если все кончится, мы с тобой встретимся еще раз?

— А что кончится?

— Ну, вот если на человечество сбросят атомную бомбу.

— На какое человечество? На СССР, что ли? — уточнила она. — Пусть только попробуют.

— Да неважно, мам! — почти закричал я, весь в слезах. Откуда эти слезы-то взялись, непонятно.

— Але, ты чего? — удивилась она. — Ну я не понимаю!

— Мама, неважно, когда потом… Потом! Если все кончится! Мы встретимся с тобой?

Она помолчала.

— Не знаю. В ленинском университете миллионов мы этого не изучаем, — сказала она.

Я рассказал ей про свой сон, и на следующий день она купила абажур и сама его повесила.

Однажды я увидел, как на заборе, свесив одну ногу, а другую оставив на той стороне, сидит толстый и странный мальчик

Прошло много лет…

После того как мама разменяла квартиру, несколько лет мы с Асей жили на Днепропетровской улице, в Чертаново. Это был интересный дом, грязно-серый блочный унылый длинный сундук с восемью подъездами и девятью этажами, на самых задворках Москвы, но стоял он при этом высоко, как бы сильно приподнятым, над другими местами, стоял на холме, так что, выходя на балкон или просто стоя у окна, ты мгновенно замирал и долго не мог оторваться.

Тебя завораживал белый свет.

Белый свет шел прямо из неба. Он простирался над огромным Битцевским лесом, как потолок в храме, а если ты вставал рано утром, он просто и без затей лился в комнату, как дешевая солнечная энергия при коммунизме.

Битцевский лес с нашей стороны, то есть со стороны нашей Днепропетровской улицы, начинался с белого здания, окруженного бетонным забором. Чтобы войти в лес, нужно было сначала пройти по истоптанной тропинке вдоль него. На заборе была табличка — психоневрологический диспансер номер такой-то. Иногда в ворота въезжал синий грузовичок, пахнущий дешевой едой. Обычно его встречала какая-то женщина в пуховом платке и в наброшенном на плечи старом, но чистом ватнике.

— Леша, Леша! — кричала она шоферу. — Ты молоко-то привез?

Но однажды я увидел, как на заборе, свесив одну ногу, а другую оставив на той стороне, сидит толстый и странный мальчик.

Рядом с ним стояли два подростка и тихо с ним разговаривали.

Я пригляделся к мальчику. Лицо у него было старое. Это был одновременно и мальчик, и старик, что, конечно, меня поразило.

— Парень! — тихо говорил один из подростков. — Ну посвисти!

— Не могу! — шепеляво отвечал мальчик-старик.

— Ну пожалуйста! — говорил второй. — Мы тебе конфетку дадим.

— Не могу я!

— Леша, а покажи пальчик!

— Не могу, я упаду!

— Ну покажи, Леш!

Тогда он показывал им пальчик и, отчего-то задыхаясь, смотрел на них сверху вниз.

— Леша, а бог есть?

— Не знаю!

Я остановился.

Подростки оглянулись на меня, но продолжали допрос.

— Леш, а ты маму любишь?

— Люблю!

— А тетю Люсю!

— Люблю!

Ну и дальше они начали спрашивать его какие-то гадости, я не выдержал и ушел, ничего им не сказав.

Белый свет, который видел я и видел этот мальчик-старик, как мне кажется, начал недавно исчезать. Он исчезает очень медленно, постепенно, и возможно, мы даже не заметим, когда он исчезнет совсем.

А вот эти старые, нелепые, неудобные, исчерпавшие свой технический срок эксплуатации, морально и физически устаревшие дома, которые на самом деле и были нашей родиной, — они исчезнут на наших глазах. Мы с вами увидим, как их уничтожат.

…Прощайте, пятиэтажки!

Читайте также

Дмитрий Брисенко

Как сносили мою хрущевку

В торце дома стоит экскаватор. Я подхожу, здороваюсь с экскаваторщиклм. Он тоже здоровается в ответ. Спрашиваю, когда собираются сносить. Он говорит — завтра, часов в двенадцать

0 комментариев

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи

Войти Зарегистрироваться

Новости наших партнеров