Максим Д. Шраер /

Лошадиные угодья

Каждое воскресенье Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем текст Максима Д. Шраера. Шраер — прозаик, литературовед, поэт, переводчик, автор более 10 книг на английском и русском языках, среди которых «В ожидании Америки», Leaving Russia и «Бунин и Набоков. История соперничества». Родился в 1967 году в Москве. Профессор в Бостонском колледже (США). Удостоен Национальной еврейской премии США (2007) и стипендии Фонда Гуггенхайма (2012). Живет в Бостоне и на Кейп-Коде с женой и двумя дочерьми

+T -
Поделиться:
Фото: Александр Кряжев / РИА
Фото: Александр Кряжев / РИА

In memoriam John Hawkes

Они встретились у расписания поездов на Курском вокзале. Была надоевшая позднеапрельская весна, с холодными ночами, разжиревшими почками и частым дождем. Полуденный вокзал был пуст и тих, потому что южные поезда уже пришли или слишком сильно опаздывали. Оставалось полчаса до отбытия поезда. Они стояли на перроне, прислонившись к серо-синему фонарному столбу с прорубно-холодным, извивающимся литьем. Такие столбы теперь исчезли, уцелев только на старых вокзалах.

— Ты знаешь, Тим, этот полупустой вокзал, пасмурное утро, мокрая прохлада... Мне почему-то кажется, что мы уезжаем в прошлое, в ту Россию, которой больше нет.

— Ну еще бы. Ведь мы едем в Воронеж и дальше, в Хреновое. Это же такая дикая даль и глушь. Ты даже не представляешь, что это за тишь. Там жизнь и сейчас почти такая, как десять, двадцать, пятьдесят лет назад. А люди вообще не меняются. Будто все наши перетряски их не коснулись.

Эшли была одета в длинную шерстяную юбку, сапожки из вытертой замши и короткую куртку. Тима стоял спиной к путям, обнимал Эшли и прижимался к ней, пах к паху, щекоча ее щеку ресницами. Ей очень нравились его длинные ресницы. Как-то раз она даже вымерила их ниткой и сравнила со своими. И грозилась накрасить тушью во сне.

Тима услышал, как подали поезд. Только тогда, под скрежетание тяжелых тормозящих вагонов, принесших теплый вкус гари под язык, он по-настоящему поверил, что они уезжают из Москвы вдвоем. Он вез Эшли в воронежские степи на несколько дней, поездить верхом. Еще до всего, когда они в первый раз разговорились на ипподроме ноябрьским утром, Эшли рассказала ему о всегдашней мечте поездить на «настоящих лошадях» по «русской степи». Эшли двадцать пять. Она из Калифорнии, где у ее родителей ранчо под Сакраменто. Выучила русский в университете и вот уже второй год работала в Москве корреспондентом Travel Smart — журнала для американских любителей восточноевропейской экзотики. Эшли говорила по-русски свободно и изящно, с легким акцентом, придававшим ей некоторую загадочность, и лишь изредка ошибалась в выборе слов. Они сошлись на любви к лошадям, вестернам, джазу и мексиканской кухне, и вот уже три месяца не расставались. Наутро после той сумасшедшей ночи в начале декабря Эшли объявила ему:

— Я буду называть тебя не Тима или Тимоша, как все остальные, а просто Тим, на американский лад. О’кей?

— О’кей. А я тебя как — Эш? Или, может быть, Ли?

И вот теперь, нагибаясь, чтобы поднять американскую сумку-баул, из которой торчали черно-красные ковбойские сапоги с медными носочками, и глядя на Эшли снизу вверх, Тима заметил, что она раскраснелась от нетерпения, что ее дыханье участилось. Эшли первая вспрыгнула в поезд и побежала в купе. Горбатый длиннорукий проводник ругался, и Тиме пришлось увещевать его необъяснимую горбатую злость.

— Помнишь, Эшли, в древнегреческом мифе по кентавров...

— Почему ты вдруг спросил?

— Черт его знает. Вертится у меня в голове с утра.

— Ну и что же там в твоем мифе, мой милый Тим?

— Греки пригласили кентавров на пир. Кентавры пришли, зная об ожидавшем их обилии яств. Было много вина, но греки мешали его с холодной водой, как у них водится, и не пьянели. Кентавры же вскоре опьянели и повалились на землю, обессиленные. Греки набросились на их беззащитных жен и овладели ими.

— Ты очень образованный, Тим, настоящий русский интеллигент. Тебе, наверное, скучно со мной. Я никогда не читала мифов. Но зато я читала многое про лошадей. Стихи про лошадей, всякие романы про лошадей, эссе про лошадей...

— Воспоминания лошадей...

— Тим, ты всегда переходишь на дурацкие шутки. Вы, русские мужчины, никогда не находите золотой середины в разговорах с женщинами. Вот ты, например, или очень умен, или глупствуешь. Ну, впрочем, Тим, давай глупствовать. Все равно ехать целый день. По крайней мере, слава Б-гу, нет соседей по купе.

Они уже выехали из Москвы и направлялись на юго-восток. Дверь была полуоткрыта; Тима лежал на нижней полке, головой на коленях Эшли. В окне подпрыгивали гротескные загородные виллы и деревенские домики.

— Ну, Тим, ну признайся, что ты все это выдумал про конезавод, про дядю Витю, степь и все остальное тоже. Ты просто хотел увезти меня из Москвы, где мне беспрерывно звонят сразу по трем телефонам, засыпают факсами, мейлами и скайпами на нескольких языках и где ты не можешь мной владеть. Ты просто заманил меня, как цыган, заманил лошадками. Чтобы закончить все это путешествие в какой-нибудь провинциальной гостинице. Танцами в плохом ресторане, как ты любишь, не обращая ни на кого внимания, только вдвоем. Потом прогулкой по старой части города в поисках местного колорита и антикварных лавок. Это уже поздно утром, после... нет у вас нормального слова… lovemaking… так нетерпеливо ожидаемого тобой, да и мной тоже.

На полпути к ним в купе подсел угрюмый старик с орденской планкой. Такие попадаются в поездах. Разговаривать больше не хотелось. Они так и промолчали оставшиеся шесть часов. Тима смотрел в окно, пытаясь уследить за мельканием. Искал глазами лошадей. Лишь один раз, когда они проезжали длинный заливной луг, подпоясанный рекой, он увидел лошадь и всадника.

— Смотри, Тим, смотри — кентавр. Как в твоем мифе. Он, наверное, жаждет отмщения людям.

— Нет, просто высматривает тебя в окне. Помаши ему.

Поезд уперся в тупик и содрогнулся, словно отряхивая накопившийся за дорогу угар. Воронежский вокзал был полутемен и напоминал изнутри собор или петровский завод. Они выпили кисловатого кофе в буфете под низким сводом. У Эшли с собой были сэндвичи с сыром и копченой индюшатиной, захваченные по пути на вокзал в австрийской булочной. Развлечения ради Эшли купила в буфете ватрушку с изюмом. Но так и не стала есть. Только погрызла корочку.

— Похоже на наши danish. Очень вредно. У нас такие называются widow-makers… «делателями вдов».

Электричка на Таловую уходила перед рассветом. Они уселись на холодную деревянную скамью в зале ожидания.

— Тим, а если поезд не придет?

— Тогда возьмем такси. Спи. Скоро все увидишь.

— Лошадей?

— Площадей.

— You're a goofball. Дурачок.

Она спала на его плече. Неровно дыша. Запрятав руку в карман его джинсовки. Тима нервничал. Боялся пропустить электричку. Боялся ночных карманников. Думал о своем рекламном агентстве: теперь особенно нужны новые клиенты. Думал о Эшли: вот так когда-нибудь вместе поедут к ней в Америку. Вспоминал про кентавра, увиденного из окна. Потом подошла электричка. Эшли проспала еще час на ребристой скамье в пустом вагоне. И не видела рассвета.

На платформе в Таловой было утро. Эшли сразу увидела бабку с семечками, купила большой стакан и стала торопливо лузгать. Даже не верилось, что она американка, так по-русски она их лузгала. Поезд уносил запечатленные лики Эшли на пыльных наружных окнах. Автобус проехал по главной улице Хренового, часто останавливаясь, чтобы высадить то старуху, то женщину с сумками. Снег окончательно стаял, наверное, за неделю до их приезда, и подсохшая улица уже пылила. Главные ворота конезавода остались позади. Водитель довез их до ворот туберкулезного санатория на самом краю села. Последние дома на длинной сельской улице обрывались в сосняк. Автобус развернулся на желтом песке и запылил обратно в Таловую.

Было почти тепло. Эшли отдала Тиме куртку и осталась в черной шерстяной водолазке, стиранной много раз и севшей, так что грудь оказывалась высоко приподнятой и очерченной, словно на портрете углем. Они пошли по дорожке, перешагивая через отпечатки копыт. Дорожка уперлась в широкую проволочную калитку. Деревянная ограда тянулась по обе стороны от калитки, опоясывая остров серо-синей степи и уходя под откос в темные овраги.

— Дядя Витя, Виктор Федорович, встречай гостей!

Тима постучал в дверь. Пока внутренности дома шевелились и босые шаги шлепали к сеням с другого конца дома, Эшли уселась на валявшееся у крыльца седло — казацкое с высокими острыми луками. Дядя Витя вышел на крыльцо, запахивая пиджак на голой безволосой груди.

— Здравствуйте, ну, не думал, приехали-таки. А я бывало зимой, так вот и вспоминал про вас. Да еще когда Кроху седлал. Вот, думаю, был человек, приезжал кататься — да и все. Ни слуху ни духу. Ну заходите, что это мы на пороге...

— Виктор Федорыч, вы же меня, вроде бы, летом на ты звали. Забыли?

— Забыл. Да все-таки московский. Столичный.

— Только не здесь. Здесь я просто пастух, как ты, дядя Витя.

Эшли подняла глаза и подошла к ним. Еще с нижней ступеньки она по-американски протянула дяде Вите руку.

— Тимофей мне про вас рассказывал. Много раз. Меня зовут Эшли, Эшли Винтерсон. Я из Штатов, журналистка. Работаю в Москве. А в ваших местах впервые. У вас чудесный дом. Только можно мне умыться и переодеться? Мы еще со вчерашнего дня… путешествуем.

Тима выставил на стол две бутылки водки и консервы.

— Это на вечер. А картошка и чай твои, Виктор Федорыч. Ну, рассказывай, как оно? Как зима?

— Ну что сказать, живем. Это тебе не Москва. Тут в степи мало что меняется, никаких там новых русских или как их у вас там зовут.    

— А санаторий-то туберкулезный не закрыли?

— Да нет пока. Живут тубики. Лечат их по-прежнему, воздухом и покоем. Вот каждый день вожу им две фляги кобыльего молока. Да табун дойных кобылиц пасу — с жеребятами.

— А как у тебя с женщинами, дядя Вить?

— Да никак. Живу все один. Помнишь Пегого, жеребца, он тем летом необъезженный был, ты еще на нем без седла ездил. Так вот на прошлой неделе на конезаводе скачки были, и я на нем первым пришел. Пегий, он мировецкий жеребчик.

— Дядя Витя, слушай, вот бы Эшли на нем поездить, она на кобылах не любит.

— А она ездить-то умеет?

— Ну привет, у нее у родителей ранчо в Америке, она с детства верхом.

— Тогда чего-ж не поездить. Пегий теперь смирный. Пусть поездит. А надолго вы?

— Дня на три, посмотрим, как погода. Дядя Витя, вот тут на мелкие расходы.

Тима сунул ему в нагрудный карман три банкноты и прошел в дом. Дверь в кухню была приоткрыта; барабанила струя воды. Эшли стояла у умывальника, голая по пояс, запрокинув голову. Она умывала плечи, грудь и подмышки, набирая воды в ладонь и медленно ее опрокидывая.

— Тим, выйди. Тим, сейчас же!

— Нет, Эшли, мне хочется наблюдать омовение.

Косой свет падал из окна на Эшли, оставляя Тиму в полумраке. Тима взял полотенце со спинки железного стула и подошел к ней со спины. Полотенце лежало у него на ладонях. Он обернул Эшли полотенцем, так что обе груди оказалась под его ладонями. Он притянул ее к себе и стал целовать шею и плечи, выпивая одну за другой капли солоноватой воды. А его ладони сжимали ее грудь.

— Тим, ты жуткий развратник. Что же мне делать?! Изменить тебе с дядей Витей, чтобы ты не думал о вседозволенности с американскими женщинами? Мы не такие!

— Тихо, он же все слышит.

— Ну и хорошо, пусть радуется. Ладно, Тим, мы приехали зачем — кататься? Надевай сапоги, и пойдем кататься. Скоро будет самое солнце.

Дядя Витя курил кривую толстую самокрутку на крыльце, попыхивая сладким махорочным дымом. Дым забирался под картуз, вплетаясь в его рыжеватые вспотевшие на солнцепеке волосы.

— Виктор Федорыч, нам бы поездить...

— А поседлать сами сможете?

— Конечно, — опередила Тима Эшли.

Через несколько минут они уже вбегали в длинную дощатую конюшню, врывались в конюшенный стойкий запах, выбрасывая клоки сена сапогами, заглядывая в пустые денники. В конюшне было темно и прохладно, как в колодце. Отзвуки шагов убегали вперед по каменному полу.    

Кроха была все так же приветлива, как и летом, когда Тима ездил на ней каждый день. Будто помнила. Он надел ей уздечку и повел поить к большой покосившейся бочке с черной водой. Она долго и жадно пила и все не хотела останавливаться. Пока он седлал и поил Кроху, Эшли поседлала Пегого. Тима не хотел ей мешать и только краем глаза, из-под руки смотрел, как Пегий сначала не хотел подтягивать живот, не давая застегнуть подпруги. Потом Эшли потерлась о его шею ниже уха, похлопала его по боку, и он ужался.

Они вывели лошадей и дальше, уже верхом, поехали наискось через конюшенный двор — мимо ограды с жеребятами — в степь. Степь еще не цвела, ведь был только конец апреля. Но тимьяны, всю зиму простоявшие под снегом, уже распрямились и подсохли. Прошлогодние травы и ковыли, изжеванные и примятые талой водой, потрескивали и шелестели. Желтая мать-и-мачеха, козельцы и какие-то еще цветы выстреливали то и дело из серо-зеленого ковра степи. Мощные стебли чертополохов, темно-красные и бурые, вешали колючие шарики на штанины. На дне яра хлюпала вода. Когда они объехали яр, Тима почувствовал, что там, выше, уже пахнет степью. Медом и забвением. И подстегнул Кроху.

— Ну что, Эшли, галопнем?

— Дав-аа-ай. Ти-ии-им.

Эшли скакала чуть впереди по правую руку от него. Она выгибалась, вторя изгибу шеи Пегого, прижимаясь к нему всем телом и уже не чувствуя галоп, не удерживая жеребца. Шея Крохи нагрелась и вспотела.

— Эшли! — крикнул Тима. —Давай передохнем! Не загонять же кобылу. Постой!

— Я не могу остановиться... Я кентавр... Мы вернемся... я вернусь-нусь-нусь...

Она исчезла за бугром. Тима спешился и отпустил Кроху. Кобылка отошла на несколько шагов и остановилась, ища мордой в траве. Он сел на степную подстилку, потом прилег, оперевшись на локоть. Тима пытался слушать степь, приложившись ухом к земле. Были слышны птицы где-то за краем степи, в сосняке. И никаких копыт.

Эшли долго не было. Она подъехала со спины, так что Тима не увидел, как она скачет. Она правила одной рукой. Ковбойка ее была расстегнута.

— Тим, я тебя так люблю за то, что ты привез меня сюда! Ты не скучал без меня?

— Скучал. И проголодался. Поедем обратно?

Варилась картошка, Тима открывал консервы, резал к селедке белый лук, до слез. Потом они сели за стол. Разлили теплую водку. Во всей округе обитали только их голоса, одни на всю степь, да редкое ржанье.

— Ну, Виктор Федорыч, давай расскажи, как ты сюда попал. Всю историю. Эшли не слышала, может она статью напишет в американский журнал.

— Да что рассказывать. Граф Орлов, Катькин-то любовник, этот конезавод и построил. И лошади от него пошли — рысаки. Ну, в общем, жена меня сюда затащила. Мы до этого в Сальске жили, слыхали — Сальские степи? Там дончаки. Красивая масть у них. Узнала она, что здесь пастухи на всю зиму были нужны и что дом давали, и раз — поехали. А как приехали, так ей сразу и разонравилось — скучно, говорит. Поймешь ее! Прожили мы кое-как зиму, кобыл доить она не умела. А весной собрала вещи и уехала к дочке в Калинин. Тверь, по-нынешнему. Да жили мы погано. Так что остались мне одни лошади.

Мы выпили еще. Эшли водила остывшую картофелину вилкой с края на край тарелки.

— Ну, дядя Витя, спасибо за ужин. Завтра еще поговорим. Я немного устала. Пора спать.

— Дело. Вы, кстати, знаете, что это за кровать? Ко мне она вместе с домом перешла. Прежний пастух ее на конезаводе отхватил. Когда там старое здание рушили. Говорят, на этой кровати граф Орлов с императрицей спали, когда она приезжала посмотреть на рысаков. Может, и правда. Правильная кровать. Ну, доброй ночи.

— Спокойной ночи.

Тима выкрутил лампочку из-под низкого потолка, подошел к Эшли и обнял ее сзади. Большие и указательные пальцы, будто сами по себе, уже расстегивали упрямые пуговицы ее ковбойки. Эшли молчала и не двигалась. Она смотрела в лунное окно — на очертания конюшен, на темный горизонт степи. На ковш.

Уже голую, Тима довел ее до кровати, целуя лунные царапины на ее плечах и лопатках. А потом, лежа — отблески луны на бедрах и коленях. Кровать была такой широкой, что они лежали почти поперек. Тима медленно целовал каждую трещинку на ее губах. Потом пробирался к вечно белым полоскам за ушами, отодвигая ее пахнущие степью пряди. Его пальцы проскальзывали к лону и погружались в него. Он будто шел по кромке ручья, и журчанье и бормотанье становилось все громче. И, достигнув запруды, где ручей с шумом переваливался через порог, остановился. И потом, закрыв глаза, стал опускаться на илистое мягкое дно.

— Тим, прошу тебя, я не хочу тебя совсем внутри. Только руки. Не сегодня, я сама не знаю почему. Просто ласкай меня, ведь можно все иначе.

— Эшли, я не понимаю, ведь мы ехали сюда, чтобы быть совсем вдвоем — вдали от всех…

Но она уже двигалась к его коленям, сползала по нему, увлекая его в то, что всегда было лучшей наградой. Он не мог отказаться. Да и не хотел. Дядя Витя вставал попить из чайника. Иногда было слышно ржанье. Полуночное ржанье тоскующих кобыл.

Рано утром Тима не разбудил Эшли и ушел с дядей Витей пасти табун. Они вернулись только к обеду. Эшли, в линялой цветастой юбке и белой футболке с треугольным вырезом, листала на крыльце русский глянцевый журнал. Они пообедали картошкой с консервами и деревенским серым хлебом. Тима с дядей Витей выпили полбутылки водки. Говорили на этот раз про американскую жизнь, про налоги, про родителей Эшли, ее брата и сестер. После обеда Тиму разморило. Он с трудом следил за разговором.

— Эшли, я пойду посплю. А потом — кататься. Не уезжай без меня. Если захочешь, разбуди часа через полтора-два.

Тима поцеловал ее и ушел, не дождавшись ответа.

Он проспал почти до захода солнца. В доме никого не было. Дядя Витя, наверное, уехал в село; он говорил что-то про новые сбруи. В умывальнике не было воды. Лицо шершавилось от сна. По дороге в степь Тима заглянул в конюшню, думая застать там Эшли. Денник Пегого был отворен настежь. На полу стояло пустое ведро. В полутьме нога задела и отбросила что-то. Бутылка водки покатилась, противно дребезжа. Тима подумал, что это дядя Витя принес недопитую за обедом водку в конюшню и допил один.

Солнце уже садилось. Тима зашел глубоко в степь, вдыхая горький, мятный, солоноватый, безумный запах. Потом взобрался на бугор, увенчанный кустом чертополоха, и оглянулся. Половина желтого шара уже скрылась за хвойной каймой, но было еще светло.

Чуть подальше, за бугром, он увидел Пегого и Эшли. Ее скомканная одежда валялась на земле вместе с седлом и сбруей. Эшли обнимала жеребца за шею и ласкалась плечами, щеками, шеей о его морду. Она тянула его вниз, чтоб достать мордой до груди, и что-то ему говорила. Тима присел на корточки, силясь не выкрикнуть ее имя. Эшли ходила вокруг жеребца, поглаживая его бока, спину, хвост. Потом встала на колени у передних ног жеребца и обхватила его ногу двумя руками, как кувшин. Она гладила одну, потом другую ногу снизу вверх, долго и терпеливо. Потом она забралась под живот Пегого, обвив его туловище руками и ногами. Потом Тима видел ее распластанной на конской спине. Потом она скатилась по крупу вниз, к задним ногам. Стало сильно темнеть. Последнее, что Тима смог увидеть ясно, были тонкие щиколотки Эшли, сомкнувшиеся наподобие замка у основания колышущегося жеребьего хвоста. Потом все белые просветы между телами Эшли и Пегого исчезли, то ли сомкнувшись, то ли наполнившись темнотой. Тима бежал прочь, страшась гнева кентавров.

Он лежал в комнате и не мог думать. Эшли не возвращалась. Дядя Витя откашливался над ведром на кухне. Большой длинноногий комар ошалело бился об угол комнаты. Взгляд останавливался на черной водолазке Эшли, ее дымчатом нижнем белье, зеркальце, косметичке. Взгляд застывал.

— Тим, ты не спишь? Ты ждешь меня? Почему в темноте? Ты ел? Почему нет? Что ты на меня так смотришь, как...

Он подошел, почти подбежал к ней, обнял ее за плечи и с минуту молча разглядывал.

— Эшли, любимая моя, только давай завтра уедем в Москву. Не говори ничего. Не надо...

Тима убирал ее пепельные пряди со лба, то и дело целуя ее в холодное темя. И отбрасывал на пол струнки конских волос, заплетенных в ее растрепанные волосы.

Авторский расширенный перевод с английского

Комментировать Всего 5 комментариев

О-о-чень интересно. Не все вполне по-русску, но оч-чень неплохо.

спасибо

Андрей, рад, что Вам было интересно читать. Жду список "не вполнешек". Ваш МДШ

Извините, Максим. Я обычно пунктуален и всегда «список» даю сразу. Но это «редакционная» публикация, а на нее, обычно, реакций не следует (тоже вот как-то не очень «по-русску» вывернул). Весьма приятно, что… Придется перечитать еще раз.

Аллора:

«вспрыгнула в поезд» - ЗАпрыгнуть в поезд можно, можно даже (если очень сильно хочется) Впрыгнуть… Но, я бы не стал. А, вСпрыгнуть= подпрыгнуть (внезапно!)... и тоже не очень как-то.

«увещевать его необъяснимую горбатую злость» - во-первых, увещевать(=убеждать, уговаривать) можно КОГО-то, а ЧТО-то можно ЗАговаривать; во-вторых… уж ОЧЕНЬ крутая какая-то злость… (возможно я не прав).

Это напрямую к вопросу не относится - «На полпути к ним в купе подсел угрюмый старик с орденской планкой. Такие попадаются в поездах. Разговаривать больше не хотелось. Они так и промолчали оставшиеся шесть часов.», - но, зачем Вы его «подсадили»? Зачем им надо было молчать шесть часов?.. Это «ружье» не выстрелило.

«отряхивая накопившийся за дорогу угар» - Угар, это помутнение мозга (отравление), либо какой-то «жесткач» в поведении. Во всяком случае, его нельзя ОТряхнуть – на худой конец, его можно ВЫтрясти.

«У Эшли с собой были сэндвичи с сыром и копченой индюшатиной, захваченные по пути на вокзал в австрийской булочной.» - Это тоже ружье, которое не выстрелило. (По-русски – мелкие (и ненужные, либо недоработанные) «понты».)

«— Лошадей?

— Площадей.» - Это вообще (мне) не понятно.

Опять не в тему вопроса: «Думал о своем рекламном агентстве: ТЕПЕРЬ особенно нужны новые клиенты.» - Почему "теперь", почему "особенно"? Вы нам ничего не говорили об этом.

«Думал о Эшли» - Наверное СЕЙЧАС так уже можно сказать, но мой слух режет. (Тут тоже говорят: а Ольбиа, я говорю "ад".) Должно быть все же - «об».

Не к теме опять: учитывая, что «Была надоевшая позднеапрельская весна, с холодными ночами, разжиревшими почками и ЧАСТЫМ ДОЖДЕМ.», то что автобус «на желтом песке… заПЫЛИЛ обратно в Таловую» несколько странно.

«оста-лась в черной шерстяной водолазке, стиранной много раз и севшей, так что грудь оказыВАлась высоко приподнятой» - Не вполне согласованы времена (в итальянском это пассато проссимо с имперфетто). Это не всегда обязательно, но тут диссонирует. Чтобы не диссонировало, необходимо какое-то действие, при котором после того, как она «осталась», она же (или кто-то с ней) должна/-жен что-то делать, и при этом грудь…(Или она (грудь) должна "казаться", т.е "выглядеть".)

(«— Здравствуйте, ну, не думал, приехали-таки.» - Здесь все правильно, но, запятые, эти наши… надо как-то «обытальяниться», что ли.)

«— Виктор Федорыч, ВЫ же меня, вроде бы, летом на ты звали. Забыли?

— Забыл. Да все-таки московский. Столичный.

— Только не здесь. Здесь я просто пастух, как ТЫ, дядя Витя.» - Все странно. Если они были «на ты», то Он и должен был сказать: - Дядя Витя, мы вроде с ТОБОЙ были «на ты»… А так… Можно, но… это у Белюшиной если только. Я бы не решился.

«— Тим, ты жуткий развратник. Что же мне делать?! Изменить тебе с дядей Витей, чтобы ты не думал о вседозволенности с американскими женщинами? Мы не такие!» - Просто очень странная фраза. (И, кстати, дядя Витя тоже никак в последствии не «выстрелил».)

«— А ПОседлать сами сможете?» - Такого глагола в русском нет. Есть глагол «Оседлать».»

«Мощные стебли чертополохов, темно-красные и бурые, вешали колючие шарики на штанины.» - Вообще-то шарики на штанах оставляет ЛОПУХ (или "репейник"- красивое слово) , а его близкий родственник чертополох (он же культурный карчоффо ) рассыпается на мелкие колючки.

Применение слова «яр» в значении «овраг», «лощина» не вполне (на мой взгляд) корректно. Все же яр – это крутой ОБРЫВ, склон, край (приведенная в Вики в качестве удобоваримого примера фраза сомнительна).

«Да жили мы погано.» - Тоже просто странная фраза.

«силясь не выкрикнуть ее имя» - Пожалуй, все же «сдерживаясь, чтобы не…» (обратное действие).

Спасибо. Еще раз получил большое удовольствие.

Ваш АЗ.

Эту реплику поддерживают: Илья Данишевский

список

Андрей, очень тронут Вашим вниманием. Обдумаю в ближайшее время. Спасибо!

PS

Андрей, точно согласился с Вами по поводу: "запрынуть в поезд"; угара; чертополоха (лучше репейник); яра (лучше овраг). Спасибо еще раз, Ваш Максим