Алексей Алексенко   /  Екатерина Шульман   /  Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Алексей Алексеев   /  Александр Аузан   /  Евгений Бабушкин   /  Алексей Байер   /  Олег Батлук   /  Леонид Бершидский   /  Андрей Бильжо   /  Максим Блант   /  Михаил Блинкин   /  Георгий Бовт   /  Юрий Богомолов   /  Владимир Буковский   /  Дмитрий Бутрин   /  Дмитрий Быков   /  Илья Васюнин   /  Дмитрий Воденников   /  Владимир Войнович   /  Дмитрий Волков   /  Карен Газарян   /  Василий Гатов   /  Марат Гельман   /  Леонид Гозман   /  Мария Голованивская   /  Александр Гольц   /  Линор Горалик   /  Борис Грозовский   /  Дмитрий Губин   /  Дмитрий Гудков   /  Юлия Гусарова   /  Иван Давыдов   /  Владислав Дегтярев   /  Орхан Джемаль   /  Владимир Долгий-Рапопорт   /  Юлия Дудкина   /  Елена Егерева   /  Михаил Елизаров   /  Владимир Есипов   /  Андрей Звягинцев   /  Елена Зелинская   /  Дима Зицер   /  Михаил Идов   /  Олег Кашин   /  Леон Кейн   /  Николай Клименюк   /  Алексей Ковалев   /  Михаил Козырев   /  Сергей Корзун   /  Максим Котин   /  Татьяна Краснова   /  Антон Красовский   /  Федор Крашенинников   /  Станислав Кувалдин   /  Станислав Кучер   /  Татьяна Лазарева   /  Евгений Левкович   /  Павел Лемберский   /  Дмитрий Леонтьев   /  Сергей Лесневский   /  Андрей Макаревич   /  Алексей Малашенко   /  Татьяна Малкина   /  Илья Мильштейн   /  Борис Минаев   /  Александр Минкин   /  Светлана Миронюк   /  Андрей Мовчан   /  Александр Морозов   /  Егор Мостовщиков   /  Александр Мурашев   /  Катерина Мурашова   /  Андрей Наврозов   /  Сергей Николаевич   /  Антон Носик   /  Дмитрий Орешкин   /  Елизавета Осетинская   /  Иван Охлобыстин   /  Глеб Павловский   /  Владимир Паперный   /  Владимир Пахомов   /  Андрей Перцев   /  Людмила Петрановская   /  Юрий Пивоваров   /  Владимир Познер   /  Вера Полозкова   /  Игорь Порошин   /  Захар Прилепин   /  Ирина Прохорова   /  Григорий Ревзин   /  Генри Резник   /  Александр Роднянский   /  Евгений Ройзман   /  Ольга Романова   /  Екатерина Романовская   /  Вадим Рутковский   /  Саша Рязанцев   /  Эдуард Сагалаев   /  Игорь Свинаренко   /  Сергей Сельянов   /  Ксения Семенова   /  Ольга Серебряная   /  Денис Симачев   /  Маша Слоним   /  Ксения Соколова   /  Владимир Сорокин   /  Аркадий Сухолуцкий   /  Михаил Таратута   /  Алексей Тарханов   /  Олег Теплов   /  Павел Теплухин   /  Борис Титов   /  Людмила Улицкая   /  Анатолий Ульянов   /  Василий Уткин   /  Аля Харченко   /  Арина Холина   /  Алексей Цветков   /  Сергей Цехмистренко   /  Виктория Чарочкина   /  Настя Черникова   /  Ксения Чудинова   /  Григорий Чхартишвили   /  Cергей Шаргунов   /  Виктор Шендерович   /  Константин Эггерт   /  Все

Наши колумнисты

Борис Минаев

Борис Минаев: Пьяный магазин

Фото: GettyImages
Фото: GettyImages
+T -
Поделиться:

Недавно я зашел в свою любимую чебуречную на Сухаревской — теперь она почему-то называется «Дружба», а раньше ее называли по названию магазина, чья вывеска была выставлена прямо на фронтоне этого старого дома: «Рыбачьте с нами».

В этой самой «Рыбачьте с нами» я не раз и не два ел самые вкусные чебуреки в мире. Это старое московское заведение, чебуреки тут когда-то стоили 22 копейки, теперь стоят 50 рублей, но многое изменилось и в лучшую сторону: например, продают дешевый коньяк, водку, пластиковые стаканчики по два рубля, пластиковые вилки и тарелки с белыми салфетками, качество же самих чебуреков год от года не меняется. Еще на рассвете путинских тучных лет об этой чебуречной как о московской достопримечательности писал журнал «Столица», а до этого — другие популярные московские издания, здесь действительно сохраняется древний рецепт не нового, а старого советского чебурека, скромного и питательного, чудовищно вкусного. Люди раньше приезжали сюда на машинах, купить целую кастрюлю на дачу.

Так вот, я зашел сюда и ахнул. Время было вечернее, и чебуречная была забита под завязку. Под потолком клубился подозрительный дым. С трудом я уместился рядом с одним чуваком, который медленно пил одну бутылку пива, удовлетворенно глядя перед собой.

Я съел чебурек и, почему-то украдкой, оглянулся. И вот… какое-то странное чувство поразило мое сердце. Я увидел огромную толпу очень разных, в основном пьяных людей, иногда с женщинами, которые о чем-то увлеченно говорили. Иногда они выглядели странно, чаще вид у них был не очень опрятный, с давно немытыми волосами, землистого цвета лицами. Они говорили горячо и о чем-то важном, выделялись среди них, конечно, представители субкультур, но и они выглядели ничуть не лучше прочих, и вот я задался таким вопросом: а почему я их всех так люблю? Откуда это во мне? Ведь вряд ли я смог бы поговорить с каждым из них или уж тем более найти общий язык? О Путине и об Украине, о Пастернаке и братьях Коэн, нет, нет и нет, ну разве что о Собянине, да и то…

И тем не менее мне среди них было очень хорошо — одиноко, но хорошо. И опять я спросил себя: почему?

Возможно, это что-то из детства?

Помню я, например, пьяный магазин на площади Пресненской Заставы. Стоял этот пьяный магазин напротив Краснопресненского универмага, там, где теперь «Макдональдс».

Когда-то в магазине этом продавали, я помню, даже живую рыбу. Ну, не совсем живую, конечно, скажем так, свежую. Ее специальным сачком вылавливали из мраморной ванны с мутной водой. И плюхали прямо на железные весы. Продавец с отвращением держал эту рыбу старыми перчатками.

Я этого видеть не мог и отворачивался.

Кроме того, здесь же рубили мясо. Этого я тоже видеть не мог и тоже отворачивался. Помню, что на специальном разделочном месте (типа плахи, на которой рубят головы) всегда валялись красные мясные крошки. И был воткнут топор невероятной величины.

Но самым лучшим в пьяном магазине считался не мясной, не рыбный, не бакалейный и не молочный, а вино-водочный отдел.

От этого магазин, видимо, и получил в народе свое название.

Честно говоря, мне этот отдел тоже очень нравился. Всю здешнюю продукцию я всегда рассматривал с огромным интересом.

В этой очереди всегда были очень сильные запахи. Иногда — очень сильные выражения, от которых я мучительно краснел

А вот что там продавалось.

Темно-зеленые пол-литровые бутылки с минеральной водой — «Ессентуки» и «Боржоми». Простые водочные бутылки с яркими веселыми этикетками. Скромные и дорогие коньячные бутылки — коричневые, с золотистыми звездочками. Больше всего мне нравились бутылки с красным вином. Темно-зеленые. Особенно «Саперави» — низкие и пузатые емкости по 0,8. Все вино было разного цвета — розовое, алое, темно-коричневое, кровавое.

Пластиковых бутылок тогда еще не было совсем.

Люди подолгу стояли с авоськами, наполненными пустой стеклянной тарой. Очередь довольно громко позвякивала и тихо переговаривалась. Было душно.

Моя мама терпеть не могла эту вино-водочную очередь. Она стояла в ней только по крайней необходимости с напряженным выражением лица.

И я ее понимал.

В этой очереди всегда были очень сильные запахи. Иногда — очень сильные выражения, от которых я мучительно краснел. Тогда мама принималась отчитывать кого-то чуть дрожащим от гнева голосом. А меня отсылала постоять на улице или возле кондитерского отдела.

Происходило это так:

— Ну как вам не стыдно? — говорила мама. — Тут же дети!

Пьяницы, как правило, несколько тушевались, но самые напористые сразу начинали давать отпор:

— А что дети! Что дети! — кричали они, распихивая всех скромно тушующихся локтями. — Что ж теперь, и слова сказать нельзя? Уже и тут слова сказать нельзя? Думаете, ваши дети таких слов не знают? Тогда нечего их сюда приводить! Будет она здесь свои порядки устанавливать!

Мама бледнела, но держалась твердо.

— Вы на меня не кричите! — твердо говорила мама. — Хотите, чтоб я милицию вызвала?

Очередь нехорошо затихала и начинала глядеть на маму очень враждебно. Начинался сильный ропот, гневные выкрики, и какой-нибудь самый нервный пьяница уже пробирался поближе, чтобы высказать свое самое наболевшее, — как вдруг продавщица из-за прилавка перекрывала этот ропот и этот нервный шум своим страшным зычным голосом:

— А ну, тишина! Работать не дают! Вам чего, гражданка? Давайте я вам без очереди отпущу!

Мама получала свою бутылку вина и, не чуя ног, летела из этого нехорошего места куда глаза глядят.

Впрочем, такое случалось крайне редко.

Порядок в самой очереди все-таки соблюдался. Гораздо хуже было с порядком где-то в плохо освещенных местах — возле прилавка, или на углу, у выхода из магазина, или со стороны заднего двора, с улицы Заморенова.

Там вечно стояли какие-то мелкие группы из возбужденных людей, которые нервно пересчитывали деньги, о чем-то спорили, сильно махали руками и вообще беспрестанно колебались.

Теперь, когда таких магазинов практически уже не стало, я вдруг понял, что имели в виду его постоянные посетители, когда кричали моей маме: «Вы нам здесь на указывайте!»

Мама очень боялась ходить мимо этих мелких групп, особенно в темноте.

— Как дадут по голове, и помолиться не успеешь! — в сердцах говорила она, когда темными весенними вечерами мы с ней шли домой, купив в пьяном магазине что-то по крайней необходимости.

Но миновать этот проклятый магазин нам обычно никак не удавалось. Ведь он был дежурный и работал до десяти вечера, а все остальные магазины — только до семи!

— Ну вот именно в дежурном надо водку продавать, — сердилась мама. 

А мне, как я уже говорил, почему-то нравилось ходить с мамой именно в этот отдел и в этот магазин. Почему-то я этих пьяниц почти нисколечко не боялся. Разве что совсем чуть-чуть. Зато и таких людей, как там, я нигде и никогда больше не видел.

Описать их в нескольких строчках, конечно же, совершенно невозможно. Ведь некоторые писатели тратят на это целую жизнь. А у меня такой возможности нет. Да и такого желания тоже.

Как-то раз мы с мамой отстояли длинную очередь в вино-водочном отделе, и мама попросила «Алазанскую долину». Это тогда была большая редкость. Даже некоторые пьяницы, побогаче, брали это грузинское вино — отнести домой. Для какого-нибудь праздника.

Бутылка стоила три рубля шестьдесят семь копеек.

Когда мама, наконец, подошла к прилавку, то выяснила, что ей не хватает двадцать пять копеек.

Очередь сильно заволновалась.

— Ну, сбегай домой, мать! — кричали одни. — Мы тебя потом без очереди пропустим!

— Да уж, пропустите вы! — жаловалась мама, каким-то растерянным голосом. — Это вы сейчас такие добрые. Знаю я вас.

— Мадамочка, раньше надо было думать! — злорадно закричал кто-то высоким голосом. — Освободите жизненное пространство!

— Да я вам принесу! — пыталась уговорить мама продавщицу. — Я тут рядом живу!

Но продавщица была почему-то непреклонна:

— А почем я знаю! Почему я из своего кармана должна выкладывать? Вас много, а я одна!

Видимо, для нее это было принципиально — не давать в долг чужим.

— Господи, ну что же делать? — говорила мама почти в слезах.

— Нечего вам сюда ходить! — крикнул кто-то из глубины эту загадочную фразу, которую я не мог понять всю жизнь. «Куда сюда?» — подумал я.

И вдруг чья-то рука протянула маме двадцать копеек и еще пятак. Мама со слезами благодарности приняла эту добрую руку.

— Я вам отдам! Отдам обязательно! Скажите ваш адрес или телефон! — причитала она.

— Да не надо, чего там! — сказал кто-то и стыдливо отвернулся.

Все посмотрели на него с неодобрением.

А кто-то крикнул:

— Кость, а мне добавь!

И вся очередь страшно захохотала.

Продавщица шепнула:

— Давайте я вам в бумагу заверну. А то у вас банки стеклянные, я вижу. Разобьете еще.

Дома мама дрожащими руками развернула толстую, рваную по краю коричневую оберточную бумагу и вытащила на свет красивую бутылку «Алазанской долины» с непонятной грузинской вязью на синей этикетке. Этикетка, правда, слегка покосилась, но вино все-таки таинственно блеснуло где-то там, в глубине посудины.

— Эх! — сказала мама отцу. — Слушай, давай откроем?

— Ты что? — удивился папа. — Ты же на день рождения кому-то купила?

— Хочу выпить! — упрямо сказала мама и начала искать штопор.

Были похожие магазины, но я старался туда просто не заходить. А проходя мимо нашего — убыстрял шаг

Теперь, когда таких магазинов практически уже не стало, я вдруг понял, что имели в виду его постоянные посетители, когда кричали моей маме: «Вы нам здесь на указывайте!»

Это место — в грязных опилках зимой, в пыли летом, в лужах и слякоти осенью и весной — было их домом, их планетой.

Они приходили сюда всегда.

Здесь на их лицах горел огонь веселья, тоски и радости. Здесь они дрались. Здесь порой засыпали навсегда.

Здесь был их рай. 

Больше никогда я не видел так близко этих людей — и в таком количестве. Со всеми их ужасными лицами, ужасными словами и ужасными отношениями. Были похожие магазины, но я старался туда просто не заходить. А проходя мимо нашего — убыстрял шаг. Практически не поднимал пьяных. И всегда точно знал, сколько у меня осталось денег.

Но до сих пор я вспоминаю пьяный магазин с чувством щемящей грусти. Как будто мне хочется еще хоть раз постоять рядом с ними. Зайти и посмотреть.

Но его больше нет.

Может быть, и слава богу.

Я захожу в «Макдональдс» и беру мороженое с клубничным наполнителем. Стакан кока-колы, кусочки куриного филе с соусом карри и пакет картошки по-деревенски.

Потом ем все это и давлюсь.

Давлюсь и думаю: зачем я сюда пришел? Мне же даже не по пути. 

Когда-то я очень бурно радовался европеизации города Москвы. Я радовался каждой вновь открытой «Шоколаднице». Каждому кинотеатру с долби-сарраунд и жареными кукурузными хлопьями. И даже бутикам я радовался, и ресторану «Пушкин». Пусть будет, в конце-то концов, думал я. Должно же и у нас быть что-то такое!

Но вот сегодня наступил такой момент, что чебуречной я радуюсь больше. Потому что она осталась одна. Одна! — на весь этот двадцатимиллионный город. Нет, есть, конечно, еще потайные шалманы где-нибудь в Бутово и Бирюлево, но пойди до них доскачи.

И я понимаю, почему эта толпа за стоячими столиками в «Рыбачьте с нами» настолько мне дорога, что я чуть не плачу, давясь чебуреками, хотя придет момент, и эта толпа меня, возможно, не пожалеет. Потому что они, как и я, горожане. Они тут выросли. Они тут живут. Они ходят пешком, как и я.

И это важно. Лишая город таких мест, начальство его убивает, медленно, но верно. Когда снесли ларьки, таких мест в Москве стало, наверное, раз в сто меньше. Да, жутковатых, но своих, обжитых, намоленных. Когда снесут пятиэтажки, исчезнет сам этот вид человека, который знаком мне с детства. И вместо него появятся другие люди — они не умеют есть в чебуречных и давать взаймы незнакомому человеку.

И мне не близок этот вид человека.

Нет, не близок. Я его опасаюсь.

Теги: как жить