Стеклянный шар

Редакционный материал

Новый рассказ Бориса Минаева о работе в издательстве «Молодая гвардия» в 1980 годы

6 декабря 2017 11:30

Забрать себе

Иллюстрация: Hardie/Getty Images

Часто вижу я в глазах некоторых людей, уже даже и не то чтобы очень молодых — лет тридцати, скажем, или сорока — живой иронический огонек и некоторый интерес: ну как же вы жили-то тогда, как мирились с этим ужасным коммунистическим режимом, дорогой друг? Как вы переживали все эти партсобрания, всю эту политику партии и прочее? Ведь вы как-то жили, как-то работали — но как? Небось, шли на компромисс со своей совестью? Падали мерзко в грязь лицом? А как вы думаете, почему таких, как вы, не люстрировали в 1991 году?

И да, приходится, потупив голову, соглашаться: шли, милый, шли… Падали, конечно, падали. И только потом откроешь ночью глаза, потянешься за стаканом воды и вдруг подумаешь: вот елы-палы, ну какие же они все-таки непуганые идиоты!

Впрочем, это же хорошо, что они непуганые? Или все-таки нет?

На Дмитровском шоссе, у развилки, где 47-й троллейбус идет дальше, есть такой неприметный поворот на 5-й Дмитровский проезд.

Проезд этот, надо сказать, был когда-то известен всей культурной Москве — потому, что начиная с 70-х годов ХХ века здесь было новое помещение издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».

Работал тут в 80-е годы и я, в скромном журнале «Вожатый», заведующим отделом эстетического воспитания — и в моем кабинете, в узкой комнате-пенале, в углу стояло старое пианино.

Пианино тут стояло не просто так, а потому что ко мне в отдел эстетического воспитания приходили разные авторы, в том числе и композиторы пионерских песен, они приносили свою творческую продукцию, так сказать, свои клавиры, причем очень часто они эти свои творения сами пели, исполняли, и вот тогда-то в моем пенале собиралась вся редакция и с умными лицами их слушала.

Музыкальным редактором работал при мне сначала старенький композитор Иорданский, автор знаменитой песни «У дороги чибис», а потом еще другой композитор, тоже очень хороший, не буду называть его фамилии, чтобы он не обижался. Музыкальный редактор получал в месяц пятьдесят рублей за свой труд.

Музыкальные редакторы просматривали клавиры песен, иногда кое-что подправляли, какие-то ноты, что каждый раз приводило меня в восторг и некоторое изумление: как можно редактировать ноты, я не понимал, — и затем отдавали клавир уже для чистовой переписки.

Собственно, в этом и состояла моя работа. Конечно, помимо песен в разделе эстетического воспитания публиковались также фельетоны, очерки, композиции для агитбригады, загадки, шарады, веселые пионерские стихи и другие разножанровые произведения, но все-таки песни были важнее всего.

Без песни журнал выйти просто не мог. Песня печаталась в самом конце номера (журнал выходил ежемесячно), на очень почетном месте. Она подбиралась по сезону. Композиторы тщательно работали со словами. Написать песню для пионерского хора вообще было непросто, чисто технически. Таких композиторов на весь Советский Союз было раз два и обчелся.

Поэтому, когда ко мне в кабинет пришли композитор Аркадьев и поэт Свиридова (они были мужем и женой) и Свиридова запела слегка истошным голосом:

Траляля-ляляляля-траляляляля

В хорошем настроении мы едем в лагеря! —

…я оказался, если честно, в слегка затруднительном положении. Я просто не знал, что делать. С одной стороны, это были заслуженные уважаемые люди, с другой стороны, напечатать это я не мог. Тогда я пошел к главному редактору, и он, устало, махнув рукой, решил все мои проблемы.

— Да хрен с ним… — сказал Виктор Александрович, и клавир был принят.

Но иногда я уставал от этой ответственной работы и шел в буфет на восьмой этаж. Там работала буфетчицей такая Люся, немного потрепанная от своей непростой жизни женщина с глазами, подкрашенными ярко-синим цветом, она знала всех старожилов по именам, по особой просьбе варила им «двойной» или «тройной» кофе, при этом вся стойка перед кофе-машиной была у нее завалена горой отработанного бурого сырья, и было непонятно, куда она его девает и почему так долго хранит — не обратно же в машину засовывает?

Я сидел и порой по часу размышлял над этой проблемой. Знакомых у меня тут сначала не было вообще никаких, но постепенно они образовались. В частности, образовалась такая Даша. Мы постепенно сблизились на почве этих долгих и грустных обедов, и я даже начал провожать ее после работы до метро. Метро было еще довольно далеко: станцию «Савеловская» только открыли, а «Дмитровскую» пока даже не строили.

Вообще, конечно, мне было о чем рассказать Даше по дороге к метро: каждый новый день в «Вожатом» приносил какие-то новые яркие впечатления.

Ну например, был у нас в здании такой местный сумасшедший по имени Женя, буфетчица Люся его бесплатно кормила из остатков, и он приходил сюда каждый день, шастая по этажам в поисках «сигареток». Курить тогда можно было прямо возле лифтов, это так и называлось — «Место для курения» — стояла аккуратная пепельница на ножке, и сумасшедший Женя курил, не переставая, бычки он потом складывал в пустую сигаретную пачку, и если ему одалживали «сигареточку», он просил сразу еще две.

Входя ко мне, Женя аккуратно закрывал за собой дверь и начинал говорить. Говорил он очень быстро, теряя на ходу целые слова и некоторые звуки, и поэтому получалось у него примерно так:

— Добрый день, вы не знаете, сегодня айраран принесут выкобал чуки буду идти без меня пожалуйста…

Нет, не получается у меня отобразить эту чудную речь Жени на бумаге, но музыка была примерно такая, плюс его невероятно изящное произношение — с диким количеством шипящих, очень точными московскими ударениями и так далее. Я слушал его минуты три, потом он просил «сигареточку, пожалуйста» и аккуратно исчезал в коридоре, как будто растворялся в воздухе. Еще у Жени была странная привычка: он просил разменять, например, гривенник или пятачок «по копеечке», я послушно лез в кошелек или в ящик стола, куда часто засовывал мелочь, и долго искал. Взаймы он никогда не просил.

Одет сумасшедший Женя всегда был в какие-то лохмотья, то есть у него был единственный пиджак и единственные брюки, которые он заносил до такой степени, что они слегка просвечивали. Зимой он надевал еще шарф и перчатки. Пальто у него, по-моему, не было вообще. Хотя я могу ошибаться, возможно, он оставлял его в гардеробе для посетителей, чтобы не смущать всех нас самим видом этого пальто.

Позднее пожилая машинистка Лида из «Комсомольской жизни» рассказала мне страшную историю о том, что Женя когда-то был выдающимся переводчиком-синхронистом с двенадцати языков, с адской скоростью делал рефераты по статьям из иностранной прессы, много зарабатывал на еженедельных обзорах для газеты «За рубежом» и так далее, служил в комитете молодежных организаций ЦК ВЛКСМ и вот-вот должен был получить допуск для выезда в капстраны. Но тут случилась беда: то ли он попал под машину, то ли кто-то из его близких, врать не буду, и Женя банально сошел с ума. Однако тут, в этом здании, буквально все, от машинисток до главных редакторов, помнили его выдающиеся способности и приятный характер и жалели нынешнего Женю, все-таки ассоциируя его с тем, прежним. И даже, говорят, иногда выписывали ему небольшие деньги по каким-то фиктивным договорам.

Все это я узнал потом, а тогда мне казалось, что я — это как раз тот единственный человек во всем огромном здании, с которым Женя мог хотя бы несколько минут разговаривать на своем птичьем, то ли вороньем, то ли воробьином языке, причем иногда он заходил ко мне несколько раз в течение дня.

Откровенно говоря, делать мне в моем пустом кабинете с пианино было почти нечего, и я визитам Жени был даже рад.

Вообще, в этом доме 12а было много всяких чудес. В приложении к журналу «Юный техник» (оно называлось «Юный изобретатель и рационализатор») гнездились разные не совсем нормальные люди, но уже другого рода. Здесь был особый шкаф для проектов вечного двигателя (мне когда-то его показывали, в смысле — показывали шкаф). Многие приносили свои чертежи космических ракет или новых видов стрелкового вооружения, проекты марсианских городов и так далее, хотя требовалось-то совсем другое — придумать, как вынуть из бутылки пробку без штопора, как вычистить ковер без порошка, ну и прочее в том же роде. В буфете я часто встречал этих изобретателей, их можно было узнать по круглым футлярам для чертежей (так называемым тубусам) и особому выражению лица — почти всегда это было оскорбленное величие.

Мы с Дашей часто хихикали над ними, но в общем-то зря, это были совершенно особые люди, и если вы в коридоре вдруг проходили рядом с изобретателем, вас как будто ударяло током, до того они были заряжены космической энергией, о которой я тогда имел весьма смутное представление (да и сейчас, пожалуй, тоже).

Ко мне же ходили изобретатели совсем другого пошиба.

Например, часто ко мне ходил Мочалов, изобретатель шарад, ребусов и загадок. Он льстиво изгибался, когда проникал в мой кабинет, может быть, потому что ему хотелось заработать лишние десять рублей в месяц, возможно, они имели для него критическое значение, а может, эти чаемые им десять рублей были лишь малым подспорьем в непростой судьбе. Но я встречал его сурово, потому что понять ничего в его творчестве не мог и даже не пытался.

Однажды Мочалов вошел ко мне с торжествующим видом и предложил «новый тип загадки»: читатель должен был сложить буквы «в определенной последовательности», чтобы получить нужное слово, с помощью шифра…

— Морской козе пришел приказ от красных зорь.

Помню, я долго читал эту фразу и потом попросил оставить эту пухлую рукопись с рисунками недельки на две.

— Я должен подумать, — уныло сказал я.

Фразы эти, про морскую козу, конечно, я расшифровать тоже не мог, но до буфета их иногда доносил, и мы снова хихикали с Дашей, поедая салат «Нежность» и куриный рассольник, примерно с двух до трех пополудни.

Удивительно, но во всем здании у меня не завелось за целый год ни одного друга — что было, конечно, странно для молодого человека

Удивительно, но во всем здании у меня не завелось за целый год ни одного друга — что было, конечно, странно для молодого человека, например братья Толстые из «Студенческого меридиана» регулярно устраивали массовые гульбища в цековском пансионате «Березка», большие многодневные пьянки, переходящие в целые оргии, и почему я в них ни разу не участвовал, бог весть; также сурово и истово пили художники в журналах «Мурзилка» или «Веселые картинки», я уж не говорю про литературных сотрудников журналов «Комсомольская жизнь» и «Молодой коммунист»: пили они и при сдаче номера, и в день рождения главного редактора и ответственного секретаря, и на Первое мая, и в день Всесоюзной пионерской организации. В эти праздничные дни в коридорах стоял густой запах привезенного из дома салата оливье и соленых огурцов, а раскрасневшиеся возбужденные дамы то и дело бегали с грязными тарелками в туалет. Только у одного меня так и не возникло никакой компании, возможно, дело объяснялось тем, что я тогда вообще не пил, у меня от алкоголя сразу начиналась адская мигрень, просто раскалывалась голова, многочасовая пытка, выбивавшая меня из седла на целый день, а то и на весь следующий. Это объяснялось банально, остеохондрозом в шейном отделе от бесконечного и бессмысленного сидения за письменным столом, но я тогда этого не знал. Иногда утром я с трудом разлеплял глаза и шел на работу, и мне сразу было понятно, что голова сегодня будет болеть, по характерному покалыванию в висках, но объяснить этого другим людям я не умел. Мне все время наливали коньяк, под видом того, что «от него болеть не будет», и через час жевания всяческих салатов я просто вставал и уходил, сославшись на производственную необходимость. Долгое время Даша Смирнова была моим единственным собеседником на все эти огромные двадцать этажей «Молодой гвардии».

Однажды она пришла в буфет с мокрыми глазами.

— Что-то случилось? — осторожно спросил я.

— Да, — ответила она после паузы. — У меня большие неприятности.

— Что такое? Ты здорова?

— Не в этом дело.

Я был заинтригован.

— В общем так, я потеряла комсомольские взносы.

Мы мрачно помолчали. В паузе я решил быстро доесть салат «Нежность», чтобы потом уже не отвлекаться.

— Я вижу, тебе не до меня, — сухо сказала она. — Ты весь в каких-то мыслях.

— Ты что, ты что! — закричал я с набитым ртом. На нас оглянулись. — Это я так, просто разволновался немного.

— А… — так же сухо сказала она. — Тебе-то чего волноваться? Не ты же их потерял.

— Я за тебя волнуюсь, — сказал я, запивая салат «Нежность» компотом.

— А, ну да…

Снова возникла тяжелая пауза.

— Послушай, — осторожно сказал я. — Ну а что, это какая-то неподъемная сумма? Может быть, я все же могу тебе помочь?

— Не в этом дело, — опять сказала она загадочно.

— А сколько же человек в твоей… этой… организации?

— Семнадцать. Итого рубль семьдесят.

— Даш, прости, я не понимаю, — чуть ли не шепотом, очень бережно сказал я. — Ну да, это конечно серьезные деньги, но хочешь, я тебе на время одолжу?

Она вскочила и бросилась вон, мне пришлось догонять ее в коридоре.

Она ждала лифта, практически уже рыдая.

— Даш, прости, ну что я сделал? Объясни, наконец! — воскликнул я.

— Ты что, не понимаешь? — закричала она сквозь слезы. — Я потеряла не только взносы, но и ведомость!

— Давай погуляем! — неожиданно сказал я и сам себе удивился.

Неподалеку от издательства был хлебозавод, который являлся достопримечательностью 5-го Новодмитровского проезда. В определенные часы он распространял вокруг очень вкусный запах свежего хлеба, и еще в нем был маленький магазинчик, вернее, ларек, где можно было купить свежую булку городскую за семь или свежий батон за тринадцать копеек.

— Пойдем? — кивнул я в сторону хлебозавода.

Она нехотя согласилась. Мы перешли железнодорожные пути.

Хлебозавод представлял из себя огромное красно-кирпичное здание сложной формы.

— Вам булку или батон? — равнодушно спросила продавщица.

— Давайте две булки, — неуверенно сказал я.

— А мне еще батон, я домой возьму, — добавила Даша.

С белым хлебом в руках мы торжественно пошли дальше.

Потом мы купили кефир, и теперь нам точно нужно было какое-то спокойное место, чтобы все обсудить.

Ни с кем из этих людей у меня не было глубокой человеческой любви, но все вместе они представляли собой что-то такое, что казалось мне похожим на большой стеклянный шар, в котором я жил тогда

Даша уверенно свернула с шумного Дмитровского шоссе — и мы вошли в тихий двор довольно большого сталинского дома, который, как я уже говорил, стоял справа, неподалеку от платформы «Дмитровская» (если ехать из центра в область).

— Я давно хотела рассказать тебе одну вещь, — загадочно сказала она. — В этом доме, на восьмом этаже, я, к сожалению, не знаю, в каком именно окне, — жила одна женщина. Она работала в нашем издательстве. Женщина была совершенно одинокая. И вот, уже выйдя на пенсию, она вдруг покончила с собой. Оказалось, что она всю жизнь любила главного редактора одного журнала, и вот этот самый редактор к ней сюда ходил много лет. А потом перестал. Представляешь? Мне папа об этом рассказывал.

— Тяжелая история, — сказал я. — А это точно было? Или это всего лишь красивая легенда?

— Что ж в ней красивого? — обиженно ответила она.

Теперь мы молча ели булку с кефиром, и я смотрел на Дашу. Она была маленькая, с жидкими волосами, не очень здоровой кожей и с большими, немного выпуклыми бесцветными глазами.

— Ну так что? — сказал я. — Мне пора возвращаться на работу. У тебя есть план?

— Есть, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Я составлю новую ведомость, и ты распишешься за всех. Понял?

— Гениально, — сказал я угрюмо. — Такой обман действительно никто не заметит.

— Да тут вообще все обман… — вдруг выпалила она и осеклась.

Однако неприятности в этот день вовсе не закончились. Войдя к себе в кабинет, я обнаружил сумасшедшего Женю, который жег бумажки прямо за моим столом.

Кабинет я, как всегда, не запер на ключ, хотя он у меня был.

— Жень, ты что, охренел? — заорал я.

К счастью, он не успел сделать большой костер, но запах был ужасный. Горелые обрывки бумаги носились перед моим носом.

Женя залопотал что-то на своем вороньем или воробьином языке.

В этот момент зашел ответственный секретарь редакции Моисей Абрамович Ваксман, лауреат премии Ленинского комсомола за книгу «Рассказы о коммунистах» (милейший, прекраснейший человек), и стал густо ругаться матом.

Женя обиделся и аккуратно растворился в коридоре.

— Сейчас пожарники прибегут и устроят пожарную тревогу! — кричал Ваксман. — Я же тебе говорил неоднократно: запирай свой кабинет! Давай беги к Галке за сифоном!

Я помчался в приемную, принес сифон и залил весь этот ужас газированной водой.

И как раз в этот момент я понял, что именно сжег Женя на моем столе.

— Спасибо вам, Моисей Абрамович, — тихо сказал я. — Спасибо вам огромное, то есть очень большое. Я тут это… посижу немножко, приберу у себя на столе.

Он, по-прежнему вполголоса ругаясь, прикрыл за собой дверь.

Предчувствия меня не обманули. Женя сжег свежий клавир песни «Веселые огоньки», который как раз сегодня нужно было отдавать в печать.

Где-то через полчаса я собрался с духом, медленно встал и пошел в кабинет к главному редактору.

Это был тоже очень хороший человек, очень умный, с которым у меня были нежные доверительные отношения.

Я без утайки рассказал ему все, что случилось, и он долго смеялся.

Отсмеявшись, главный впал в философское настроение.

— Я помню отлично этого Женю, — сказал он, задумчиво глядя в окно. — Хороший был парень, когда работал в комитете молодежных организаций. Ну то есть он и сейчас как бы есть, но уже как бы не совсем тот… — тут он как-то покраснел, закашлялся и внезапно спросил: — Ну так что с клавиром будем делать?

— В том-то и дело, — сказал я медленно и аккуратно. — Он обгорел, в общем-то, только по краю, но заново переписать уже не успеваем.

Главный машинально посмотрел на календарь и начал медленно краснеть.

— А в портфеле у тебя что-то есть, какой-то другой чистовой клавир?

— Нет, — сказал я. — В портфеле у меня ничего нет. Все вышло уже.

— Ну я же тебе говорил… — недовольно сказал главный. — Нужно иметь портфель!

Мы помолчали в тревожной тишине.

— А, ладно. Напечатаем на обложке пионерскую клятву! — вдруг решительно сказал он. — На фоне русского леса. А «Веселые огоньки» отложим пока, дадим в августовский номер. Скажем нашим авторам, что так более правильно в политическом отношении. Ферштейн?

— Яволь, — сказал я. — Еще раз извините, Виктор Александрович.

— Да ладно… — сказал он уже спокойным голосом. — Чего только в редакции не бывает. Рожают, умирают, сходят с ума… Это еще цветочки. Ладно, бывай, мне в контору пора.

(«Конторой» он в доверительных разговорах называл ЦК ВЛКСМ.)

Я закрыл глаза и представил себе эти золотые, эти вечные слова — «Я, юный пионер… перед лицом своих товарищей… торжественно клянусь: горячо любить свою Родину» — на фоне березок, елей, кленов, дубков, голубого неба и белых перистых облачков, и мне стало так легко, так спокойно на душе, что я совершенно перестал психовать.

Дома, наскоро отужинав, я, как правило, садился писать свой роман в двух частях или какую-нибудь халтуру. Сейчас я находился между 14-й и 15-й страницами романа, иногда выходя на балкон, чтобы покурить и посмотреть на догорающее небо над Битцевским лесом. Когда небо окончательно догорело, я достал Дашину ведомость и склонился над ней.

Передо мной был список женских фамилий, рядом с которыми я должен был поставить невнятные закорючки.

Смирнова, Васильева, Гогуладзе, Ахметова…

Кто же все эти люди? Как они выглядят? Как сложится их судьба в дальнейшем? Тонкие они или толстые? Любят они кашу гречневую или пшенную? Есть ли у них родители? Живут ли они в далеком Фрязине или где-нибудь рядом со мной в Чертанове?

Наконец я не выдержал и позвонил Даше домой. Это, кстати, у нас с ней было впервые, я вдруг разволновался.

— Ты чего так поздно звонишь? — испуганно сказала она.

— Слушай, — сказал я торопливо. — Извини, я просто на секунду. Скажи, а вот эта Васильева, например, она кто? Кем работает?

Даша помолчала, а потом сухо ответила:

— Ты можешь ничего не делать.

И повесила трубку.

Мне не давала покоя вот эта Дашина фраза, которая ночью вдруг всплыла в голове, как какой-нибудь труп из реки в плохом детективе.

«Тут вообще всё обман».

Кого она имела в виду?

Того любовника пожилой секретарши, который к ней ходил, ходил, да и перестал?

А может быть, она имела в виду вообще все наше здание, все эти двадцать этажей сплошного вранья — всех этих поэтов-графоманов, недоучившихся журналистов, горе-изобретателей, умных и циничных главных редакторов, состарившихся секретарш или вот меня, автора композиции для пионерской агитбригады, редактора отдела эстетического воспитания?

Если честно, я часто думал, о том, кому предназначаются эти наши песни для детского хора, которые мы печатаем в журнале каждый номер. Кто их аудитория, кто, так сказать, конечный потребитель нашей продукции? Часто я представлял себе стареньких женщин за пианино с одухотворенными лицами, руководительниц самодеятельных капелл, спелых, в самом соку пионервожатых в коротких юбках, незадачливых композиторов, которые работают в музыкальных школах, и конечно, конечно, я представлял детей, поющих на торжественных концертах эти самые «Веселые огоньки»…

Однако сейчас, под влиянием Даши, смысл всего этого, обычный, правильный смысл — все никак не находился.

Получалось, что все эти люди, включая меня, врали искренне, беззастенчиво, но оставались при этом совершенно чистыми духом?

Ну да, получалось так. Но зачем?

Наконец я заснул.

Утро началось бодро. В приемной меня ждал Мочалов и пил воду из сифона.

— А я к вам! — радостно сказал он.

— Вы знаете… — бледнея и заикаясь пробормотал я, пропуская его в кабинет. — Тут такое дело…

— Я вам что хочу сказать, — перебил меня Мочалов. — Вы ту рукопись уничтожьте! Сожгите ее! Ладно? Ну или просто потом пойдите к ответственному секретарю и как бы между делом возьмите ее и выбросьте в мусорную корзину. Дело в том, что те загадки нового типа, я принес вам по ошибке. Вот новый вариант! Совсем новый! — и он торжествующе достал новую тетрадь в зеленой обложке за две копейки и стал читать с выражением:

— Морской козе пришел приказ от красных зорь…

«Ты заработал свои десять рублей, Мочалов», — со вздохом подумал я.

От этих мыслей мне стало вдруг стыдно, и я предложил ему еще чаю. Но он спешил в другую редакцию.

В этот момент мне позвонили, я обреченно поднял трубку. Это была Даша Смирнова.

— Слушай! — радостно сказала она. — А ты знаешь, как все кончилось? Мне позвонили из райкома! Представляешь?

— И что? — тупо спросил я.

— Ничего! — расхохоталась она. — Кто-то нашел мои взносы! Так что ты свободен. От всех обязательств.

Это прозвучало как-то не очень приятно.

— Слушай, Даш… — неуверенно сказал я. — А в буфет мы сегодня пойдем?

— Ладно, — смягчилась она. — Ладно, пойдем.

Трудно сказать, почему я так часто вспоминаю Женю, лауреата премии Ленинского комсомола Ваксмана, пожилую машинистку Лиду, которая печатала рукописи моих первых романов, пока не умерла, музыкального редактора Иорданского, Мочалова с его шарадами и загадками нового типа, Дашу Смирнову, свое расстроенное пианино в углу — ну почему?

Ни с кем из этих людей у меня не было глубокой человеческой любви или даже привязанности, но все вместе они представляли собой что-то такое, что казалось мне похожим на большой стеклянный шар, огромный стеклянный шар, в котором я жил тогда.

Жил легко и даже временами уютно.

1 комментарий
Борис  Цейтлин

Борис Цейтлин

Насколько помню, располагалось издательство на Новодмитровской улице, выходит она к Бутырской, а не к Дмитровскому шоссе.  Дмитровских же проездов всего один, находится он чуть дальше от Савеловского и по другую сторону от троллейбусной линии. 

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи

Войти Зарегистрироваться

Новости наших партнеров