Колонка

От русского до исламского. Как террор стал методом борьбы

6 февраля 2018 12:08

Покушение Веры Засулич на генерала Федора Трепова стало одним из самых громких случаев индивидуального революционного терроризма. Суд присяжных тем не менее ее оправдал. Политолог Глеб Павловский — о том, как индивидуальный террор зародился в России и распространился на Западе, есть ли у него общее с терроризмом, которому сегодня объявили войну все цивилизованные страны, и каким будет террор в ближайшем будущем

Забрать себе

В XIX веке индивидуальный террор — покушение на представителей власти, включая самих монархов, — был относительно нормальным явлением. Он не считался чем-то запредельным и был, скорее, естественным и объяснимым средством сопротивления. Тогда не только в России, но и в относительно правовых странах законы было другими. Человек, который придерживался крайних по тогдашним временам взглядов, но при этом прогрессивных с точки зрения общества, брался за кинжал или револьвер, потому что у него не было другого средства настоять на своем. В традиционном обществе с монархической властью у сторонников альтернативных, либеральных идей вообще не было шансов каким-то образом вынести свою программу на выборы. Потому и отношение к ним в Европе было очень снисходительным — но, конечно, лишь со стороны общества, а не царствующих домов, церкви и полиции.

Российский террор был встречен в Европе вполне одобрительно — в основном либеральными европейскими кругами. Терроризм стали называть «русским методом» политической борьбы. Но если европейские террористы часто были фанатиками какой-то антимонархической или национально-освободительной идеи, то в России это были моралисты — они выражали крайнюю степень моральной индоктринации.

В истории Засулич моральная индоктринация заключалась в том, что ее покушение на градоначальника было бунтом личности, заявляющей, что она ничуть не меньше государственной имперской власти. То есть за ее выстрелом даже не стояло никакой программы — это пример этического радикализма в чистом виде.

Террор как метод получал поддержку лишь при двух условиях: если это метод национального освобождения либо борьба с диктатурой

Вслед за Засулич появились одесские террористы, а затем и Сергей Кравчинский, заколовший в Петербурге шефа жандармов из мести за казненного революционера Ковальского, который, к слову, был одним из первых, кто отстреливался от жандармов во время ареста. Кравчинский потом бежал на Запад и написал книгу «Подпольная Россия» — о зарождении движения русских народников и террористов и об их идеях. С этого началось продвижение русского террора на Западе (который, кстати, бежавших из России террористов выдавать обратно отказывался).

Чуть позже появляется народнический террор. Когда Александр Соловьев совершил неудачное покушение на Александра II, его схватили на глазах его товарища Михайлова, который в результате пришел в революционный террор из мести за своего друга.

Провести параллели с современным исламским террором в такой ситуации практически невозможно — это разные по сути явления. И убийство Альдо Моро, и западный левый терроризм 1960–1970-х годов следуют совсем другой логике, совершенно несопоставимой с русскими революционерами XIX века, у которых не было никаких возможностей для правовой борьбы. Даже в этих условиях террор как метод получал общественное одобрение, но лишь в двух условиях: если это метод национального освобождения либо борьба с диктатурой.

Но потом террор сильно изменился, потерял либеральную поддержку и началась его демонизация. После атаки на башни-близнецы сформировалось убеждение, что террорист хочет любыми средствами причинять зло. Но и это не вполне так. Террор, безусловно, несет в себе идею спектакля, он должен быть увиден и услышан большой аудиторией — этому очень помогают современные СМИ. Поэтому исчезает необходимость в каких-то ультрамощных видах террора, потому что террорист — не художник-абстракционист, который хочет совершить что-то небывало чудовищное.

Терроризм — это метод, а не идея, движение или партия. Воевать со смертниками бессмысленно

Боевики ИГ начали снимать невероятно жестокие ролики с казнями и публиковать их в соцсети, по сути инсценируя голливудские фильмы — небывалая жестокость адресована аудитории на ее языке, чтобы максимально ее устрашить. Задача была в том, чтобы преувеличить свои возможности: слабая группа людей без программы пыталась изобразить из себя силу небывалого масштаба. Как выяснилось, ИГ не так сильно, как хотело показаться.

Во всяком случае последние десятилетия пропитаны идеей войны с терроризмом, которая абсурдна, поскольку терроризм — это метод, а не идея, движение или партия. Воевать со смертниками довольно бессмысленно. Бороться надо с инфраструктурой. Тот, кто сегодня кажется индивидуальным террористом, на самом деле никогда не бывает один: кто-то ведь ему добывает оружие, взрывчатку и помогает добраться до места по маршруту. На одного смертника приходится от пяти до семи человек «обслуживающего персонала», которые смертниками не являются. Это и есть зона уязвимости: им ведь надо коммуницировать, обмениваться сигналами. Поиск этих уязвимостей — единственный способ разрушить инфраструктуру. Террор подавляется агентурной работой — и другого средства нет.

Сейчас мы видим примеры рассеянного, диффузного террора: нападения на улице, массовые расстрелы или наезды грузовиков в толпу— как было во Франции, Швеции, США и Великобритании. Но такие действия уже не могут запугать нацию и государство, а значит, такой террор пойдет на спад. Что придет ему на смену, сказать трудно. Мы вполне можем стать свидетелями новых форм террора. Все эпохи индивидуального террора находились между эпохами коллективного — они всегда чередуются. Поскольку теперь спадает волна индивидуального террора, кто знает, что будет дальше. Возможно, новые виды государственного?

0 комментариев

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи

Войти Зарегистрироваться

Новости наших партнеров