Колонка

Почем сегодня слезинка ребенка?

8 февраля 2018 19:14

С некоторых пор дети разных возрастов и разнообразных дарований стали хорошо продаваемым товаром на отечественном ТВ

Забрать себе

С некоторых пор дети разных возрастов и разнообразных дарований стали хорошо продаваемым товаром на отечественном ТВ.

Конечно, зритель, окунувшись в море ненависти, источаемой пропагандистскими программами Киселева, Соловьева, Шейнина, Пушкова и Норкина, рад зацепиться за островки сентиментальных эмоций и умилиться непосредственности деток, их чистоте, наивности, нежности и абсолютной невинности. А если они еще и вундеркинды…

Да и руководители госканалов рады предоставить им эти «островки», из коих, впрочем, образовался вполне себе приметный архипелаг гуманизма. Это: «Голос.Дети», «Лучше всех», «Ты — супер!», «Синяя птица», «МастерШеф. Дети», «Два голоса», «Битва фамилий», «Мой папа круче» и т. д.

Назовем этот архипелаг: «Шоу беби-бум».

В «Анне Карениной» мальчик Сережа не более чем обстоятельство, осложняющее драматическое положение героини. В замысле романа на самых первых порах мальчика Сережи вовсе не было

«Беби-бум» в художественной культуре — вещь обыкновенная. Если совсем издалека, то обратим внимание на иконопись.

В средневековой живописи младенец выглядит сильно уменьшенной копией взрослого дяденьки. Тело — тельце, лицо — мужиковатое. Не человек — человечек. Как бы гомункул. Как поясняют специалисты, это связано с тем, что для иконописцев малыш на руках мадонны — Иисус в детстве. Религиозный канон задавал условие: Иисус и во младенчестве был взрослым, что-то об этом подлунном мире ведающем, неведомое рабам Божьим.

Возрожденческая живопись наделяет ребенка всем тем, что свойственно сыну человеческому в ребячьем возрасте: наивностью, непосредственностью, нежностью, шаловливостью и, конечно, капризностью.

В литературе ХIХ века ребенок — объект воспитания (например, «Детство Никиты» Толстого), субъект сопереживания («Дэвид Копперфильд», «Жизнь и приключения Оливера Твиста» Диккенса), торжество любования его витальностью («Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена), мотив сострадания («Бесы» Федора Достоевского).

В «Анне Карениной» мальчик Сережа не более чем обстоятельство, осложняющее драматическое положение героини. В замысле романа на самых первых порах мальчика Сережи вовсе не было. Была «замужняя женщина из высшего общества», потерявшая себя, потому жалкая, но не особенно виноватая. И в этом случае эпиграф: «Мне отмщение, и аз воздам» представлялся недостаточно оправданным. Сережа обострил вину Анны в ее собственных глазах.

Эйзенштейн художественно выполнял пропагандистское задание во славу Нового мира. Но, как водится с гениальными художниками, он его нечаянно перевыполнил

Так вот в данном случае ребенок — один из выразительных приемов в структуре романа. Как, скажем, и «слезинка ребенка» у Достоевского, для которого она — край человечности. Можно сказать, и бесчеловечности.

Ближе к нам, на рубеже ХIХ и ХХ веков, после Первой мировой войны и революции ребенок становится в искусстве наиболее убедительным индикатором человечности. Самая пронзительная, пожалуй, сцена в «Броненосце “Потемкине”» — не та, где на палубе крейсера расстреливают бунтовщиков, набросив на них предварительно брезент (читается как коллективная повязка), а та, что развертывается на ступенях одесской лестницы, по которой мчится коляска с младенцем и где растаптывается толпой упавший мальчишка. В пору, когда вышла эта картина, сцена смотрелась как свидетельство кровавой агонии царского режима. Теперь, с высоты прожитых лет и пережитых бедствий, она воспринимается как начало кровавой тризны кипучей революционной бучи.

Эйзенштейн художественно выполнял пропагандистское задание во славу Нового мира. Но, как водится с гениальными художниками, он его нечаянно перевыполнил. Как это случилось еще раз с тем же Эйзенштейном, когда он увлекся работой над «Иваном Грозным».  

Пропагандистским оправданием жестокой коллективизации был мальчик Павлик Морозов. Художественным свидетельством угрозы расчеловечивания войной стал герой фильма Тарковского «Иваново детство»

Едва ли не на всех крутых виражах российской истории нас караулят жертвенные мальчики. Просто надо различать художественных мальчиков и мальчиков пропагандистских.

Пропагандистским оправданием жестокой коллективизации был мальчик Павлик Морозов. Художественным свидетельством угрозы расчеловечивания войной стал герой фильма Тарковского «Иваново детство» — мальчик Иван, потерявший детство и себя.

Еще один поворот колеса неумолимой истории, и на смену ненависти является не любовь, до которой, говорят, один шаг, а нелюбовь. Это уже ХХI век. В фильме Звягинцева «Нелюбовь» мальчик Алеша уходит из дома и растворяется в безвестности. В морге родители не могут (или не хотят) опознать обезображенный труп мальчика.

И «мальчики кровавые в глазах» преследуют нас из века в век. Но это все кино. Это на путях-дорогах исторической повседневности знаки препинания. Точнее, знаки восклицания.

Не далее как в прошлом веке массовые репрессии ничуть не мешали гражданам, обитавшим по другую сторону колючей проволоки, с большим душевным подъемом распевать: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек»

Федеральное телевидение предлагает другую версию нашего житья-бытья. Оно, с одной стороны, монетизирует детишек и детство, организуя нам приятную душеспасительную экскурсию на архипелаг «Беби-бум», с другой — утилизирует то и другое на пользу пропаганде. И тогда телезрителям выкатывают картинки с трупами детей, погибших на другой войне и на другом континенте. Или, того пуще, рассказывают о распятом злобными украинцами мальчике.

Вроде ярость «благородная» одних шоу должна противоречить человечности других. Но ничего, как-то они сосуществуют. А чему тут удивляться, если еще сравнительно недавно, не далее как в прошлом веке, массовые репрессии ничуть не мешали гражданам, обитавшим по другую сторону колючей проволоки, с большим душевным подъемом распевать: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

Тогда тоже ведь был архипелаг. Назывался он, правда, ГУЛАГом. Так что и человечность со злодейством совместны. Правда, не каждый раз органично.

Чтобы обе противоположности сплелись органично и искренне, надобна пара скреп: страх перед неразборчивыми посадками и идеология, обещающая рай на земле. Тогда того и другого хватало. Нынче с обоими удовольствиями — проблемы. Потому нынче усилия в этом направлении выглядят несколько карикатурными.

Детишки не равновысокие. Получается разнобой, что некрасиво, неаккуратно… А когда на коленях, картинка и патриотичнее, и, наконец, эстетичнее

Хотя региональные начальники не шутят. Они стараются на свой страх и риск.

В Волгограде юные кадеты поют про свою готовность умереть за Путина. Поют при параде мальчики и девочки с пониманием сложного международного положения своей страны (не хуже Киселева и Соловьева) о том, что если грянет бой, то, дядя Вова, мы с тобой. Хоровое пение оснащено подобающими милитаристскими картинками.

В Волгоградской области были призваны и мобилизованы детсадовцы. Они во славу Сталинградской битвы выложили из своих фигурок юбилейные цифры — 75.

Почему-то при этом они стоят на коленях. Это так они благодарят своих покойных прадедов? Скорее всего, потому что детишки не равновысокие. Получается разнобой, что некрасиво, неаккуратно… А когда на коленях, картинка и патриотичнее, и, наконец, эстетичнее.

P. S. Картинка с коленопреклоненными малышами недолго провисела на сайте отдела образования. После некоторого возмущения в Сети она была стерта.

0 комментариев

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи

Войти Зарегистрироваться

Новости наших партнеров