Дмитрий Быков: 
Прощай, кукушка! 

В швейцарский санаторий приезжает немолодая русская пара. На первый взгляд, новые гости мало чем примечательны, но всем читателям они хорошо знакомы. Рассказ «Прощай, кукушка!» Дмитрий Быков написал специально для проекта «Сноб». Автор ответит на наши вопросы

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: www.wikipedia.org
Иллюстрация: www.wikipedia.org

 

1.

В феврале у жены обострилась базедка, как ласково, по-домашнему она ее называла, и это словцо тоже его бесило, как бесило все в последнее время. Врач, визит к которому обошелся в двадцать три франка, не стал даже толком выслушивать жалобы – внезапная, на ровном месте, дрожь в руках, сердцебиения, ночные поты, – и ровно, уютно пояснил, что если сейчас же не выехать хотя бы недели на две в санаторию, перемены сделаются необратимы. «Wendepunkt! – говорил он, поднимая палец. – Gabelung! Точка раздвоения, откуда либо вверх, – и он задрал яйцевидную голову, – либо уже только вниз, и тогда... вы знаете. Я сразу понял, как увидел эти блестящие глаза». Жена улыбнулась, словно ей сказали комплимент. «Эти глаза! – Он поднял палец. – Отечные веки, редкое моргание! Это значит, что уже затронут зрительный нерв, и если теперь же, auf der Stelle, не взять решительные меры – я просто разведу руками, уже только разведу руками». И он развел. Ужасна была манера здешних докторов все говорить при пациенте, идиотская банковская честность. Российский врач долго бы мялся, кашлял, пил водку, потом отвел бы мужа в сторону и, взяв за пуговицу... Тоже, конечно, мерзость; да и все мерзость! Всего противней была доверительность, с которой швейцарец подмигнул при прощании: «У мужчин данный этап протекает тяжелей, возможны уже первые трудности с... вы понимаете? Известного рода Schwache, что при правильном лечении возможно восстановить, но...» Выходя из клиники, мельком глянул на себя в зеркало. Гадкая мнительность, но что, если уже подозрительно блестят глаза? Проследил за собой: не реже ли мигаю? Нет, как будто даже чаще обычного... Праздный, ничем не занятый ум цеплялся за все, начинал бесплодную лихорадочную работу; кончу безумием, это совершенно ясно. Вот и все, и ничего кроме.

Санаторию швейцарец посоветовал, но такую, что сбережений не хватило бы и на полдня; пришлось унижаться, спрашивать, есть ли дешевле, – врач пожал плечами и предложил несколько на выбор, но и это все было не то, в лучшем случае три дня с отказом от завтрака, и наконец, глядя на него со странной укоризной, – изволь платить, если хочешь быть здоров, или уж, если беден, не болей, – предложил последний вариант: если не подойдет и это, я разведу руками, просто разведу руками. На самой немецкой границе, в горах, пятнадцать франков в день, весьма достойный Heilverfahren – сиречь процедуры. Нет, конечно, ни циркулярного душа, ни солевой пещеры, но что вы надеялись получить за пятнадцать франков? Есть диета, многократно проверенная; правда, его пациенты там еще не бывали, – он подчеркнул это, глянув поверх очков с той же укоризной, – но, судя по проспектам, все соблюдается. Я могу, если хотите, написать врачу записку с подробным диагнозом, хотя, уверяю вас, для специалиста все ясно с первого взгляда. Но есть ли места? О, уверяю вас, там есть. Они поблагодарили и вышли.

Надо было собираться и ехать – хоть какое-то действие в сплошной, вынужденной, вязкой паузе, когда казалось, что война никогда не кончится и они навеки заперты в этой торричеллевой стране, откуда откачали весь воздух. Дали телеграмму в лечебницу, чтобы встретили на станции. Билеты третьего класса (сразу же вместе с обратными, три франка прямой экономии) окончательно истощили запас, поступлений не предвиделось, лекции никому не требовались, из России третий месяц не приходило ни гроша. Коротенький, пятивагонный поезд одышливо карабкался в гору, словно и сам ехал лечиться от туберкулеза. Болен был весь мир, вся природа: колкий, мелкий, нерусский снег (никогда не видал здесь мягкого и липкого, как в Кокушкине), рыжий хвойный лес, задыхающийся паровоз, дряхлый вагон и все попутчики. В углу сидел явный идиот, зобатый, злобный; двое тучных пьяниц со всеми следами порока и вырождения на жирных пористых лицах то и дело принимались горланить что-то солдатское, но забывали слова. Жена третий день чувствовала себя виноватой – им не пришлось бы тратиться и срываться с места, если б не дрожь в руках и ночные поты, симптомы, в сущности, пустяковые. Он, как мог, ее успокаивал – она была последним существом, которому было до него дело. Что делалось в России, он понятия не имел; в этой глуши, должно быть, и газет не достанешь, да и много ли прочтешь в этих газетах? Их заполняло что угодно, кроме главного.

На станции встретил их потешный шарабан, размалеванный не хуже циркового: хозяин санатории завлекал пациентов веселенькой рекламой. Пухлые женщины с ногами-сардельками прыгали через веревочку: добро пожаловать в санаторию Тицлера, мир здоровья! Вообразил жену с веревочкой; она, как всегда, угадала его мысль, и оба прыснули. Ехать было версты три да последние полверсты карабкаться пешком; мир здоровья – белый трехэтажный особняк на уступе – снизу казался игрушечным и недосягаемым. На постоялом дворе оставили лошадь с шарабаном, дальше тяжело ползли вверх – провожатый, румяный чернобровый здоровяк из тех, что и в сорок чувствуют себя пятилетними, подбадривал, хохотал, хлопал себя по коленкам. Наконец вползли – последние шаги жена прошла, держась за его плечо и дыша, как рыба на песке; накликал-таки, дав ей треклятое прозвище. Вот те и рыба, да и сам уже Старик; старик и рыба. В просторном холле, выложенном шахматной плиткой, вдова Тицлера, белая, рыхлая, вся словно налитая жидкой сметаной, встречала их, кивая сплюснутой, как брюква, головой. Мудрый выбор, лучшая санатория. Особенно хороша диета, лучшая диета на основе чистого молока.

Молоко! Он застонал. Если и было нечто, чего он так и не научился переносить за годы скитаний, побегов, ссылок, переездов и нищеты, нечто ненавидимое упорно и брезгливо, то молоко, от которого его неудержимо рвало еще в детстве. Он не переносил его ни в каком виде – ладно, готов был терпеть в твороге, из которого теща делала прелестные жареные лепешки с изюмом, но молочная диета! Жена взглянула умоляюще; он махнул рукой. Пускай; не может же быть, чтобы к молоку не давали хлеба. Им отвели комнату на втором этаже.

Сразу оказалось, что невозможно спать. Он надеялся после переезда лечь пораньше, клонило в сон, болела голова – он приписал это разреженному воздуху, горной болезни, боясь думать, что нагоняет проклятая отцовская хворь. Легли сразу после ужина, состоявшего из отвратительной местной простокваши с мягким, но тоже кисловатым хлебом, – не полагалось даже чаю, от которого одно расстройство нервов, в особенности на ночь. Без чаю он не мог сосредоточиться, но здесь махнул рукой – ну его к бесу, оно же и лучше, не станет отвлекаться и забудется. Но только они легли, спина к спине, как спали давно уже, – внизу оглушительно грянул аккордеон, и бешено затопали грубые башмаки: приплюснутая местная публика, еще в столовой показавшаяся ему неуловимо гнусной, ударилась в вечерние развлечения. Сначала они принялись плясать под дикую польку – откуда силы брались у слабогрудых! – а потом трижды кряду затягивали томительное «Lebe wohl, kuckuck». На третьем разе он не выдержал, бросил попытки засунуть голову под подушку, вскочил, оделся, чертыхаясь, и спустился вниз, где заходило на второй час это слезное веселье.

Тицлерши не было. В столовой, сдвинув в угол столы и расчистив площадку для танцев, расставили вдоль стен длинные серые скамьи, расселись и пели. Он снова заметил, как отвратительны лица: не на чем взгляду отдохнуть. Это были не крестьяне, не фабричные, а обыватели, составлявшие в Европе решительное большинство: он сам не понимал, почему в России мещан было не в пример меньше. Здесь же все, кто трудится, словно попрятались стыдливо, а главным классом сделался бюргер. Разумеется, это не могло быть так, защищал он сам перед собой привычную картину мира. Разумеется, все это пролетарии, в худшем случае зажиточные крестьяне, просто они желают выглядеть как обыватели, в отличие от наших, среди которых и купец-миллионщик глядится иногда мужик мужиком. У наших принята мимикрия – все хотят казаться грубее, хуже, чем есть, интеллигенция щеголяет грязными словечками, словно поголовный стыд перед народом заставляет носить хамскую маску. Эти же изо всех сил желали выглядеть как порядочные, и когда он вошел, разъяренный, красный, -- дружно изобразили любезность.

– Господин новоприбывший, – медово осклабляясь, сказал длинный, похожий на кельнера, – не желаете ли присоединиться к скромной компании, у нас запросто, по-товарищески…

– Прошу простить, – прервал он яростно, – но моей жене нужен сон, и мне тоже нужно выспаться. Ваше веселье несколько шумно, мы наверху не можем спать.

– Зачем же спать, – крикнула раскрасневшаяся от пенья и смущенья бесформенная толстуха, тоже, верно, с базедкой. – Зачем же спать, когда можно тут с друзьями веселиться. Скажите же вашей супруге, что завтра еще будет дневной сон и она выспится.

– Моя супруга, – вспылил он окончательно, – моя супруга знает, когда ей спать… Я прошу вас прекратить, или по крайней мере тише… Вы одно и то же шестой раз поете…

– Что же вы сердитесь, это наш обычай, – умильно сказала мужеподобная, огромная, в толстых вязаных чулках. – У нас когда провожают кого, всегда поют «Прощай, кукушка». – И она горлом, горлом игриво изобразила припев: ай, ай, ку-ку. Ай-яй, ку-ку.

От этого кукованья он почувствовал то истинное бешенство, с которым иногда не мог совладать, то самое, от которого чернел язык.

– Если вы не замолчите, – крикнул он, – я пожалуюсь, вы все поедете отсюда! – И сам возненавидел в ту же секунду собственный смешной гнев: кому он собрался жаловаться на этой высоте?

– Однако же вы не очень-то, – подал голос старец с дряблой шеей. – Вы не очень-то, вы не с женой тут, вы не дома. У нас веселая компания, дорогой господин. Вы нам не нарушайте компанию, вас с супругой двое, нас тут двадцать три, есть право большинства. Еще нет даже десяти часов. У больных людей мало радостей. Вы не хотите присоединяться к компании добрых друзей, ваше дело. Но вы не можете тут выкрикивать оскорбительные слова, нет! – Старец затряс кривым пальцем.

Что оставалось? Оставалось плюнуть и подняться наверх, под взрывы хохота и визг дам. Жена похрапывала, воспользовавшись перерывом в пении. Он улегся рядом, чувствуя, как все тело зудит от ненависти. Внизу все еще переговаривались, доносились взрывы хохота – им понравилось, как отшили новичка. Но скоро они опять запели что-то веселое, он не слышал слов, но с прозорливостью истинной ненависти угадывал их – наверняка о том, как парень предлагает девушке пройтиться на сеновал, чтобы посмотреть там на птиц, а она отвечает: ах нет, мой милый, до свадьбы мы не пойдем, иначе у меня птиц набьется полный живот, ха-ха! Или он предлагает ей сходить на рыбалку и накопать червей, а она отвечает: ах нет, мой милый, до свадьбы никакой рыбалки, иначе мы накопаем мне полный живот червей, ха-ха! Или он предлагает изловить ей енота или иного пушного зверя, на что она отвечает: ах нет, до свадьбы никаких зверей, иначе у меня к зиме будет прелестный енот, ja, ja! Напал смех, как бывало у него после приступов ярости, и он заснул. Утром стыдно было войти в столовую, думал – станут хихикать, но ничего: гнев его был пугающ, он сам знал это. Переглядывались, перемигивались, шушукались, но прысканья не слышал.

Иллюстрация: www.wikipedia.org
Иллюстрация: www.wikipedia.org

 

2.

Обычно от всяких мерихлюндий спасала его работа, любая, хотя бы статья на заказ или реферат для публичных чтений, на которые давно, впрочем, не удавалось собрать слушателей. Но здесь не было работы, а почта доставлялась раз в неделю, и мозг выкипал в бессильном, мелочном злобствовании. Это был первый раз, что он ничем не мог себя занять. Надо было, по идее, писать статью против Грима. Грим, пользуясь мягкостью, благодушием, а по сути тупостью большинства, протолкнул резолюцию о пацифизме. Надо было сразу бросить им в лицо, что нельзя, невозможно порядочному человеку оставаться с ним в одной организации. Надо было немедленно выступить открыто, но промедлил, опасаясь обострения, и теперь что же махать кулаками. Это были, конечно, не марксисты и не социалисты вовсе. Это была кучка филистеров, ни в чем не преуспевших, называвшихся партией по давно прошедшей моде. Он чувствовал, что мода прошла, что война изменила Европу неузнаваемо, что после Вердена все эти их пацифизмы, соглашательства, оборончества не могут иметь никакого смысла. Он им с письмами основоположников, подлинными, очищенными от ложных толкований, – они ему о том, что хватит крови, или о том, что до революции доживут, может быть, внуки. Он сам чувствовал, что доживут внуки, да и в тех был не уверен, -- но говорить об этом вслух было подлейшим отступничеством, безобразнейшей, гнуснейшей трусостью, мерзостью, для которой нет названия. А все-таки здесь, наверху, он мог себе это сказать. Лихорадочная деятельность, помимо скудного пропитания, имела теперь один смысл: так сказать, терапевтический. Ею можно было лечиться от чувства незаполнимой пустоты, проигранной жизни. Им вполне овладела уверенность, что жизнь именно проиграна. Это был кризис, о котором он читал, – но самая мысль о таком кризисе антинаучна, ибо никто не знает середины своей жизни. Это выдумано для оправдания всяческих мерихлюндий. На самом деле всякая жизнь бессмысленна, и он это знал всегда.

Никогда, ничто не внушало ему такой ненависти, как жизнь и жизнелюбы. Здесь он смыкался, пожалуй, с самыми отчаянными декадентами, чего вслух отроду не признавал, – но и в декадентах была правда: они как никто чувствовали всю обреченность, всю гнилость etc. Он и сам был себе отвратителен, но что же делать? В этой мышиной возне вокруг Грима, склок, рефератов, копеечных самолюбий, взаимных жалобах и их заочных, через многие версты, разбирательствах, в этой разбросанной, уничтоженной партии, в спивавшихся и сходивших с ума товарищах, из которых одни сидели, а другие нищенствовали по заграницам, – была единственная панацея от жизни, последняя защита от нее. Все они были рождены для великого, каждый это доказал, каждому была бы по плечу задача, от которой в ужасе отступился бы самый просвещенный европеец, – но где было и ждать, что найдется такое дело? В России война испортила все. Если бы не война – впереди было три, много пять лет гниения; но шовинистический угар, но сплочение вокруг обожаемого монарха, но подлейшая, гнуснейшая, бесстыднейшая продажность так называемой интеллигенции… Лучшие были деморализованы и раздавлены, худшие приспособились, и никогда он не чувствовал такого одиночества. Отсюда, с высоты, он смотрел на свою жизнь. Жизнь не удалась. Жена была омерзительна, и всего омерзительней было выражение кроткой виноватости, с которым она, овцеподобная русская женщина, пила теплое молочко. Он пробовал днем, когда она погружалась в благодетельный сон на балконе, писать реферат о каутскианстве. Не было под рукой цитат, статистики. Каутскианство было чушью. Все остальное было жизнью, от которой он так успешно прятался то в стачку, то в ссылку, то в конспирацию, то в эмиграцию. Теперь она догнала его и каждую ночь с особым злорадством, словно отпевая надежды, орала внизу «Прощай, кукушка».

Иллюстрация: www.wikipedia.org
Иллюстрация: www.wikipedia.org

 

3.

На вторую неделю приехал солдат. Надо было к нему подобраться, расспросить, что все-таки в окопах. Солдат был немец, приехал к здешней родне, подкормиться на нейтральной почве. Он получил трехмесячный отпуск по тяжкому ранению, ничего не мог есть, у него отрезали чуть не половину желудка. У солдата, хоть и отъедавшегося уже вторую неделю на сельских харчах, при разговорах о фронте дрожали руки и дергалась шея, и отвечать на прямые вопросы он избегал, а что такое дух войск, не понимал вовсе. Он говорил только, что трудно очень без баб и что заедают вши. Вот если бы, говорил он и улыбался робко-похабно, если бы вместо вшей все это были бабы, тогда и война была бы прекрасная вещь. О русских он не мог сказать ничего, потому что в бою с ними не сталкивался. О французах он был ужасного мнения, англичан презирал за надменность, «а на самом деле в них ничего нет, одна пустая шкурка».

– Ты вокруг него, как кот вокруг сметаны, – робко улыбалась жена, не чувствуя по врожденной бестактности, что его вырвет сейчас от упоминания о сметане, что он видеть не может сметану, слышать не желает о ней. Но мир солдата, с которым он все пытался заговорить, был еще омерзительнее, чем молочная кухня. Однажды, в книге, которую довелось ему пролистать в британской библиотеке, он рассматривал рисунки душевнобольных, лишенные, конечно, всякой связи и смысла, потому что люди, создававшие их, давно – а может, и с детства, – не работали. Они лишены были того единственного, что дает возможность переносить мир и даже при необходимости изменять его. У душевнобольных в рисунках не было связности, потому что в ежедневной практике им не нужно было выстраивать социальные отношения. Он с ужасом подумал, что и сам эдак может сойти с ума, чего больше всего боялся в молодости, когда впервые заметил за собой страсть к повторам, тавтологиям, эксплуатацию одной и той же мысли: это был признак будущего безумия, но как иначе объяснить не понимающим ничего, не желающим, не могущим ничего понять? Как объяснить тем, кто ничего не понимает? Если ничего не понимают, какое же может быть объяснение?! Он впервые в жизни дошел до того, что прочел книгу неполитического содержания. Книга была «Дым опиума», французский роман, похожий на рисунок душевнобольного, вне всякого понимания социальных связей. Герои существовали в пустоте, ни о ком не сообщалось главного – цифра месячного дохода, род занятий. Видно было, что герой потому полюбил, что тянулся к представительнице своего класса, и потому же отверг любовь женщины более простой, работницы. Но работницы чего, на чем, – сказано не было, и потому извлечь из книги хоть каплю смысла оказалось заведомо невозможным. Однако вернемся к душевнобольным, сказал он вслух. В лондонской библиотеке в ожидании сложного заказа он вынужден был пролистать новое поступление – книгу рисунков, среди которых оказался единственный, испугавший его по-настоящему. Он не боялся ни разнообразных змей с птичьими головами, ни моря, зубами грызущего сушу, – запомнился ему лишь рисунок пятнадцатилетней олигофренки, растленной солдатом. Там – детскими, неуверенными, старательными штрихами, – изображался действительно солдат, в фуражке, с круглой масленой рожей, ртом до ушей и огромными, омерзительно свисающими гениталиями. Видно было, что девочке нравился солдат, что она отроду не видала ничего более удивительного. Знамо, что и могла она рассмотреть в нем. Точно таков был и этот солдат, и все солдаты. Идеальным препровождением времени для него было растлевать олигофренок. Если бы всех таких солдат переубивали, в этом не было бы большой беды.

Ужасен был мир солдата, как он ему представился, – а между тем эта война сделала солдатами почти всех, даже и тех, кто остался дома. Он ненавидел и бюхнерова «Войцека», которого смотрел как-то в Германии, пьесу, невыносимо пугавшую его. Всего ужасней сходят с ума те, кому не с чего сходить. Мир солдата, более всего похожий на квадратную коробку гауптвахты, квадратный плац, мир, где преобладали вши и эротические галлюцинации, где скучно и однообразно мучили друг друга, – таков был ад, и никакое декадентское воображение не могло быть страшнее и таинственней этого ада. Он и вообще боялся сумасшедших, но больше всего кретинов. Здесь, у Тицлера, больные кретины обступили его.

Мир состоял из олигофренок, растленных солдатами. В иное время от этого можно было бежать в разнообразные и прекрасные отвлечения, включая оборончество. Но здесь, кажется, жизнь догнала и уже почти поглотила его. Он не мог спать, бессильно ворочался, ложился на пол, на полу мерз. Жена плакала, он слышал, но не утешал. Она была не виновата, а все-таки виновата. И ее болезнь и подступающая старость, и чувство собственной старости, бесплодной, неотвратимой, чувство презренного бессилия, негибкости мысли, прежде столь сильной и послушной, – все душило его так, что он как к единственному спасению кидался к реферату против Грима, и Грим вырастал у него в средоточие всемирного зла. Однако лучше уж было это зло, чем ад вещей и прыщей, седых волос и базедок, ежеутренних разговоров о том, у кого что ноет, и ночных прощаний с кукушкой.

Иллюстрация: www.wikipedia.org
Иллюстрация: www.wikipedia.org

 

4.

Но все кончается, и накануне отправки на утренний поезд им спели «Прощай, кукушка». Это был первый раз, что он выслушал песню без отвращения. «Прощай, кукушка, лети к своим деткам. Где же твои детки? У тебя нет деток! У тебя нет гнездышка, у тебя нет рубахи. У тебя нет шляпы, у тебя нет сапог. Ничего у тебя нет, свободная ты птица. Прощай, кукушка, вот уж и понедельник». Это повторялось семь раз, пока не наступало воскресенье. Уезжали они назавтра, в четверг.

День отъезда был тепленький, серенький, с дождем. Окрестности санатория, исхоженные за две недели, были теперь уже непохожи на горный лес, окружающий заколдованную твердыню, – нет, обычный лесок, чахлый и скудный. Пахло отсыревшей хвоей, корой, полверсты надо было спускаться пешком, и, свернув с тропы, он неожиданно увидел несколько крупных боровиков. В Швейцарии! Грибы! В феврале! Он и забыл, когда в последний раз собирал грибы. В России, особенно в Сибири, случалось часто, несколько раз повезло в Кокушкине, – он до сих пор помнил огромный подосиновик, никогда потом не видел ничего подобного. Он окликнул жену. До поезда еще было время. Они принялись собирать грибы. Ей трудно было нагибаться, он один набрал больше полусотни, снял пиджачок, завязал рукава, неумело – никогда ничего не умел как следует руками – изготовил подобие мешка. Жена качала головой.

– Володя, – сказала она, – как же ты набросился на них! Как на меньшевиков в Циммервальде.

Отчего-то это сравнение позабавило его. Он представил, вот Нис, вот Айнинген, вот трухлявый Каутский… Он углублялся бы в лес и дальше, но жена выразительно покашливала, и – нечего делать – пришлось из пропахшего мокрой елью сумрака возвращаться на дорогу, идти к шарабану. Когда же они прибыли на станцию, оказалось, что поезд ушел пять минут назад. Видно, они долго провозились с грибами, дыша февральской хвойной сыростью. Следующий поезд был только вечером, через восемь часов.

Естественно было бы вернуться в санаторий, но он не мог заставить себя перешагнуть тирлицевский порог. Им смеялись бы в лицо, еще, чего доброго, спели бы «Прощай, кукушка»… Жена видела, каково ему, и не спорила. Денег было в обрез. Станционный буфет предлагал глинтвейн и сыр. Восемь часов просидели они на сырой и холодной станции. Стемнело. Такой тоски, такого отчаяния не испытывал он никогда. Это поистине была низшая точка его жизни, страшней, чем смерть брата, чем тифозная горячка сестры, чем все его неотомщенные поражения. Никогда не чувствовал он так остро своего ничтожества и неудачливости, как в дождливый февральский день, с полным пиджаком грибов, на станции в горах, в ожидании вечернего поезда.

5.

Полгода спустя он стал диктатором шестой части суши, судьба которой решалась в эти две недели в санатории с молочной кухней. Здесь между ним и жизнью случился окончательный разрыв, которого не могла исправить никакая революция. Полгода спустя он начал строить свой мир, пригодный для чего угодно, но не для жизни.

Эту историю – достоверную во всем, включая февральские цимервальдские грибы, солдата и прощай-кукушку, я прочел в первом издании воспоминаний его жены, купленном у ялтинского букиниста. На красной книге с желтыми страницами лежал отчетливый отпечаток времени и страны, которые, должно быть, мечтались ему в горах. Все в городе располагало к жизни, и столовая «Сирень» по соседству щедро предлагала свои котлеты с макаронами.

Прощай, кукушка, думалось мне. Лети к своим деткам, свободная ты птица.

Комментировать Всего 81 комментарий

Я смогла прочесть примерно 20 строчек и страшно горжусь собой.  Сегодня устраивали эксперимент - никто из друзей больше не осилил.

Не понятно только зачем об этом всем сообщать, по-моему вполне было бы достаточно поделиться этим с такими же высоко интелектуальными друзьями.

Эту реплику поддерживают: Млада Стоянович

При чем тут высота интеллекта? Текст выложен, я не залезла в письменный стол к Дмитрию Быкову (чьего Пастернака я тоже прочитала с удовольствием, в свое время), а высказала свое мнение там, где, как мне казалось, можно высказывать любые мнения.

Мне очень не нравится этот текст, почему это проблема для вас? :)

Вы знаете Варвара

для меня - это совершенно не проблема, но я же тоже только высказал своё мнение (право, которое Вы отстаиваете) о Вашем мнении о литературном произведении,из которого ВЫ прочли примерно 5% и гордитесь собой. Во-первых я искренне удивлён предметом гордости, а во-вторых позволил себе усомниться в интелекте людей, не понявших метафору, гротеск и сатиру Быкова и гордящихся этим. Только и всего.

а знаете - вы правы.

Действительно, я сама ненавижу, когда судят о том, о чем не имеют представления. Другое дело, что я сделала все возможное, чтобы прочитать этот текст - просто у меня не вышло. Ну не шмогла.

Я "гордилась" я вовсе не тем, что не смогла чего-то понять, а тем, что  очевидную (для меня!) тяжеловесность, избыточность, жирность этого текста я смогла осилить хотя бы на 20 строчек.

Вне всякого сомнения, я могла воздержаться от иронии, вы точно правы!

 Вы меня совершенно справедливо пристыдили - относительно мнений о том, что знакомо мне лишь на 5 процентов.

Это не отменяет того, что вот только что я совершенно искренне, без всяких предубеждений попыталась прочитать его снова - и снова результат тот же. На мой взгляд дело тут не в том, что я не понимаю гротеска и сатиры Быкова, а в том, что на мой взгляд, вкус и прочее - текст плох.

Но вам спасибо за корректную дискуссию - это редкость и удовольствие!

Я рад, что Вы не обиделись и совершенно не считаю трагедией не принятие Вами этого текста, более того я уверен, что он понравится не всем и наверняка не на всех расчитан. Я просто люблю такой жанр и мне доставляет удовольствие читать гротескную лениниану. Помните как покойный Курёхин доказал что Ленин - гриб.Видите я всё же подвигнул Вас на прочтение до конца - это уже успех и этим уже по праву можно гордиться и мне и Вам. Спасибо Вам за дискуссию, я с Вами на Снобе столкнулся впервые надеюсь встретимся ещё и Вы меня за что нибудь покритикуете.

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков, Владимир Генин

Варвара, японцы любят повторять, что "о вкусах не спорят"

так как

"правильный вкус один" :)

Мне рассказ очень понравился и я прочел его на одном дыхании. 

Я счастлива, счастлива, так счастлива за вас, Степан! :)

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков

Спасибо большое, Варвара! Мне так нравится делать людей счастливыми. You made my day!

Эту реплику поддерживают: Игорь Вечеребин

А почему такая реакция, Игорь.

Как все исходящее из под пера/пальцев этого талантливого человека - этот опус вес ма, по моему, хорош.

Феликс, по-моему Вы не совсем поняли мою реакцию

я то как раз считаю рассказ Быкова великолепным и прочитал его с большим удовольствием. А с девушкой Ваварой у меня вышла вполне пристойная дискуссия, завершившаяся миром.

Отлично написано. Спасибо. Читал Вашу биографию "Пастернака", также с огромным удовольствием.

Архи важно и своевременно, батенька!

Эту реплику поддерживают: Борис Горелик, Алиса Маннанова

Спасибо. Прочел на одном дыхании. Удивительный текст! Интересно, в какой момент другие читатели догадались, что это рассказ о Ленине! Я только к моменту, когда в санатории надо было писать текст против Грима. 

Когда я дошел до фразы

" Он снова заметил, как отвратительны лица: не на чем взгляду отдохнуть. Это были не крестьяне, не фабричные, а обыватели, составлявшие в Европе решительное большинство: он сам не понимал, почему в России мещан было не в пример меньше. Здесь же все, кто трудится, словно попрятались стыдливо, а главным классом сделался бюргер."

то подумал, что кого-то мне Ленин в своей "любви" к  мещанам и обывателям напоминает. Дежа вю!

Да! Тоже вспомнил на этом месте! :)

Не хочу прослыть самым проницательным, но я уже начал прозревать при повторяющемся упоминании базетовой, ведь, если говорить про Наденьку, то это наиболее характерно для неё больше и упоминать особо нечего.

Я примерно в той же части, но чуть позже :)

где-то на этом кусочке

"В этой мышиной возне вокруг Грима, склок, рефератов, копеечных самолюбий, взаимных жалобах и их заочных, через многие версты, разбирательствах, в этой разбросанной, уничтоженной партии, в спивавшихся и сходивших с ума товарищах, из которых одни сидели, а другие нищенствовали по заграницам, – была единственная панацея от жизни, последняя защита от нее. Все они были рождены для великого, каждый это доказал, каждому была бы по плечу задача, от которой в ужасе отступился бы самый просвещенный европеец, – но где было и ждать, что найдется такое дело?"

Длинная цитата, но слишком уж красива (на мой взгляд)

где-то на этом месте, пришла мысль о том, что ведь эти спившиеся маргиналы и получили власть.. а дальше и всплыл товарисч гриб :)

Я заподозрила на слове "базедка" и санаторий на немецкой границе, ну а дальше все подтвердилось))

Я, к сожалению, пробежалась по комментариям до того как начать читать!

Сразу вспомнился анекдот: Часы с кукушкой - вместо кукушки выезжает броневичек с Лениным, который произносит соответствующее к-во раз: "Ку-Ку".

И другой: Приехал грузин-эмигрант посмотреть на останки эсэсэрии. Посмотрел: "Как за брата атамстыл!"

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Дмитрий, перечислите, пожалуйста, лучшие, на Ваш взгляд, пять книг в мировой литературе.

Дима, привет! Постараюсь осилить! Тяжело читать хорошую литературу на интернете.

Напомнило Набоковскую безысходность и ненависть ко всему немецкому в Подвиге, презрение к мещанству в Лолите.

Читая, раздражалась ущербностью героя, которую невозможно оправдать не нищетой, не тщетой все еще продолжающейся, бездарной семейной жизни. «Никогда, ничто не внушало ему такой ненависти, как жизнь и жизнелюбы». Вот оно самое главное. Не умея любить жизнь, не мог простить этот дар другим. Финал все расставил по местам, потому что, читая, задавалась вопросом: откуда жизнелюб Быков, так по - детски, открыто смеявшийся три дня назад на Винзаводе, сидя в наушниках, нашел такого монстра, такое убогое в своей продолжительности и неизменности существование человека, его мозга и души?» Ялтинский букинист все объяснил.

PSСпасибо. Не знаю. кто что там осиливает, написано блестяще, легко, образно. Читать интересно, и это мне, не читавшей Быкова ничего. Люблю умный слог.

 

 

Спасибо Юлия. Но вдохновил, позволил и увидеть и почувствовать, и сморщить нос от отвращения, и наоборот, принюхаться к запаху прелого леса. Пойду в "Москву" что-нибудь уже куплю)))

Да, мне тоже послышалась в этом тексте какая-то набоковская нота, точнее, отзвук набоковского "Отчаянья" и "Дара". Отвращение к жизни, идущее даже не от природной злобы и тайных комплексов, в которых недосуг и неохота разбираться, а от ницшеанской гордыни, сотрясавшей это маленькое и некрасивое существо. Анафема Владимиру Ульянову! Это довольна страшный обряд, когда зажженные свечи гасят в песок, повторяя троекратно, как заклинание, "анафема". В сущности, Дима Быков сделал в своей "Кукушке" то же самое. Только без экстатических выкриков и громких проклятий.

"Только без экстатических выкриков и громких проклятий".

Соглашаюсь полностью.

Эту реплику поддерживают: Игорь Вечеребин

Облако, озеро, башня...- песни бюргеров)))

Опоздала на встречу, но дочитала до конца - не могла оторваться...

Читала, поглядывая на часы и понимая, что опаздываю с выходом из дому. Подождут, пятнадцать минут подождут... О чем же это, в чем фишка?...

То, что рассказ о Ленине окончательно въехала, когда они грибы собирать начали )))) я ведь уже не учила историю КПСС.... Гримм для меня - один из сказочников ))))

Потрясающий рассказ, уже разбросала линки друзьям. Для них развязка будет не меньшей неожиданностью, чем для меня.

Эту реплику поддерживают: Борис Горелик, Млада Стоянович

Почему одни не могут оторваться, а другие не могут читать?

Я тоже не мог оторваться и прочел рассказ на одном дыхании. И поэтому меня очень заинтересовал вопрос, почему он вызвал столь негативные эмоции у Варвары Туровой и ее друзей.

Рассказ этот заставляет задуматься о том, что все мы вышли из общества, построенного на ненависти к жизни и все мы невольно сохраняем в себе какие–то остатки ментальности этого общества. Уже вырасло поколение, не знавшее советской власти, но ментальность–то жива и дети заимствуют, что могут, у дедов и отцов.

Нужен был острый интеллект Дмитрия Быкова, чтобы суметь сунуть нас мордой в это неаппетитное блюдо.  Мне думается, что те, кто открыто последовал за мыслью автора, получили интеллектуальное удовольствие, те же, кто старается скрыть от себя и других свои связи с прошлым, блокировать даже намёк на мысль об этом, читать рассказ не могли. Так иногда отворачиваются от зеркала те, кого пугает их внешность.

Да, да Вы правы. Просто для многих молодых поколений есть простая и довольно ясная история Октябрьской революции, ее лидеров, с анализом успехов и поражений. А для многих, все еще молодых, это история с кровными нюансами, полная переоценок. Отсюда и амплитуда  интереса.

«колыханье» эмоциональной сферы

Вы знаете Слава, очень точное замечание.  Это такое психологическое сальто-мортале, людям не нравятся в других черты свойственные им самим. Ну и читать про эти качества они тоже не любят. Дальше все зависит от баланса разума и души в организме читателя. Если души больше текст «осилят»)), если разума, то найдут аргументированную причину не читать)) Ну а на одном дыхании прочли счастливчики которым описанное у Быкова не свойственно по природе. А Дмитрию спасибо за «колыханье» эмоциональной сферы соплеменников))

Андрей, ваш комментарий навел меня на мысли, имеющие весьма косвенное отношение к рассаказу Быкова. Прожив полoвину жизни в СССР, а другую половину в системе с противоположными воззрениями, я на подобные темы много размышлял. Есть такое понятие: «образ врага». Замечено, что образ предпологаемого врага никогда не соответствует реальным качествам этого врага, а всегда четко отражает отрицательные черты того, кто «врага» изображает. Это всегда карикатурный автопортрет автора карикатуры, дающий богатый материал для анализа характера автора.

Примеров можно привести множество. Из советских времен мне особенно запомнились два:

1  В фильме по сценарию Евтушенко «Я –Куба» молодые американские империалисты, издевающиеся над кубинцами, удивительно похожи на хамоватую советскую золотую молодежь 60–х годов и не имеют ничего общего с реальными американцами.

2  Была когда–то в СССР очень популярна детская пьеса «Снежок»  о расизме в США. Там белые школьники издевались над своим чернокожим одноклассником. Понятно, что сама ситуация была не возможна в США, т.к. в США тогда была  сегрегация: черные и белые никогда не учились в тех же школах. Зато пьеса точно изображала положение еврейского мальчика в советской школе. Поэтому она и была понятна советским детям и пользовалась заслуженным успехом.

Меня всегда удивляют столь частые в российской прессе страстные высказывания ненависти к какой нибудь группе людей. Неужели, думается мне, автор не понимает, что приписывая какие–то чудовищные черты объекту своей ненависти, он в действительности выдает свою собственную тайную сущность?

Минуточку. Отчего столько обобщений? "Рассказ этот заставляет задуматься о том, что все мы вышли из общества, построенного на ненависти к жизни, и все мы невольно сохраняем в себе какие–то остатки ментальности этого общества". Я простите, вышла не из общества, а из семьи. И в семье нашей все жизнь любили и были отчаянными жизнелюбами. И в суровом и полном недостатков нашем обществе была масса людей, сумевших сохранить и свою самобытность и любовь к жизни, и развить таланты и инакомыслие. А читать не могут от неприятия  слога Быкова. Я Набокова до 28 лет не могла читать.

А у Дмитрия Быкова хочу спросить чьи книги( современных авторов) вызывают у него категорическое неприятие.Спасибо

слишком под влиянием книги "Ленин в Цюрихе", которую, судя по комментам, никто здесь не читал. Но у Солженицына более остроумно, и точнее, и ярче образ вождя. Вообщем для меня Солженицын – величайший русский сатирик, на одной оси с Салтыковым–Щедриным и Достоевским "Дневников писателя". Его стремление в пророки – удивительный пример непонимания своего дара творцом. Надеюсь, что у Быкова этого не произойдет.

я очень извиняюсь, но Красное колесо читал. думаю большинство комментирующих тоже. Солженицын писал, что он только начал раскрывать этот образ. он хотел бы, чтобы были последователи, поскольку Ленин ему давался довольно тяжко, да оно и заметно.

уверен многие еще внесут свои мазки. когда-нибудь откроют архивы. думаю многое в личности Кузьмича мог бы приоткрыть Радек и К. 

"Ленин в Цюрихе" все-таки совсем про другое. Тут скорее полемика с этим текстом -- я попытался, мне кажется, зайти с другой стороны. Сходство в одном -- мы все в этом герое видим себя и свое. Солженицын, как писал Жолковский, создал тонкий автопортрет. Боюсь, что и у меня к жизни не лучшее отношение.

как Ваш именно баальшой почитатель (и читатель), осмелюсь – любя – не принять–таки Ваши объяснения. Полемика с текстом Солжа? а как насчет жесткой до озверения авторской позиции... с ней полемика тоже? у него любовь/ненависть, потому и интересно читать: все с этих позиций описывается.

Да мне как раз кажется, что в этом тексте нет жесткой авторской позиции. Я не такой уж любитель котлет с макаронами, мещанских танцев, вообще всего, что ему тут противопоставлено. А к Ленину я отношусь не без некоторого восхищения, хотя это скорее восхищение художника исключительно интересным объектом. Шутка ли -- такой полный отказ от всего человеческого.

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков

Я конечно же читал и даже хотел написать, что Быков ее тоже читал :)

Категорическое неприятие? Так сразу и не скажешь. Есть некоторое количество безусловно и безоговорочно больных людей, о которых нет смысла упоминать -- грешно смеяться над болезнью. Есть откровенная халтура, ее тоже все знают. Так что спросите меня лучше о том, что мне нравится. Здесь я на в первую очередь назвал бы Житинского, В. Попова, М. Успенского, Лазарчука, Наума Нима, Максима Чертанова, да мало ли. "Все писатели хорошие, один Лев Толстой хам, потому что граф".

Дмитрий Львович, а этих унылых нынче персонажей, которых Вы по доброй дружбе записываете в раздел "мне нравится" не коснулась эпидемия, сформулированная в ТРУДЕ: "навык сочинения серьезной и увлекательной прозы на наших просторах утрачен так же капитально, как и способность снимать внятное динамичное кино"?

Нет, тут не дружба, Леш. Я уж не упоминаю Пелевина, Прилепина, Юзефовича -- тех, кого и без меня упомянут. Но здесь как раз названы именно те, кого мне до сих пор читать интересно -- те, чья новая вещь в сумке или ридере греет меня ощущением, что вечером я найду время -- и... Кстати, мой любимый критик Лена Иваницкая много лет писала роман и прислала наконец мне, и то же сладостное чувство: не оторваться.

М-м-м-не хорошо известна Ваша влюбчивость в некую породу творцов и их произведения, за которой следуют ежегодные выступления на НИКЕ, где всем раздается по заслугам и одним махом... и каждый раз создается впечатление, что творцы не до конца врубаются в написанное Быковым, удовлетворяясь кривляниями Ефремова. До скандальчиков отчего-то дело не доходит.

Дмитрий Львович, из года в год в ежедневном режине по блогам путешествует Ваше стихотворение "На самом деле мне нравилась только ты...", при том что поэтических произведений написано Вами немало. В чем тут загадка? (ответ желателен в метафизическом плане) И другой вопрос: за какие стихотворения, оставшиеся за бортом внимания широкой публики, действительно обидно?

Не обидно ни за одно, поскольку не было такого случая, чтобы вещь нравилась только мне и больше никому. А в чем загадка "На самом деле..." -- кто-то уже написал, что здесь поймана заветная мысль, которую каждой женщине хочется хоть раз в жизни услышать. Ну и у каждого мужчины, вероятно, есть женщина, которой он хотел бы это сказать. Одно время так же путешествовало "Жил не свою", тоже было очень приятно.

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Очень рад, что Вам удалось найти очень удачный видео-формат программы SHORTЫ БЫКОВА. Некая пошловатость ВРЕМЕЧКА и занудность КАРТИНЫ МАСЛОМ, к счастью, сменились дельной энергетикой и информативностью. Будет ли этот проект продолжен после того, как канал iTV исчерпает свои запасы?

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков

Спасибо на добром слове, будет, конечно. Особенно радостно это слышать потому, что в этой программе я впервые сам себе режиссер, в смысле никто не диктует мне, о чем и как говорить. Но "Времечка" мне жаль. Теплая была компания.

Какую роль в Вашем творчестве играют феноменальная память и невероятная скорость мышления? Что останется от Быкова, лишив его этих достоинств? Вас сильно раздражает или расстраивает медлительность и неэрудированность собеседников?

Ладно вам. Память, слава Богу, есть, скорость самая обыкновенная. Я знаю сотни людей, соображающих быстрее меня, и это им часто мешает -- мысль разбрасывается, нервы, всякие возвратные токи и т.д. И что такое наша литераторская вербальная память перед памятью, скажем, пианиста, знающего наизусть штук двести крупных фортепианных сочинений? А ведь это минимум, консерваторская норма.

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Я серьезно спрашивал, а Вы "отшутились".

В чем Вы видите негативное влияние радиостанции ЭХО МОСКВЫ на ее слушателей?

Разговор не на одну бутылку водки, но прежде всего в том, что некоторые ведущие и постоянные гости этой радиостанции убеждают аудиторию в наличии у истины морального аспекта. То есть думая так-то или так-то, имея такие-то и такие-то убеждения, вы становитесь нерукопожатны -- и, более того, непрофессиональны. Между тем разговор о фактах должен вестись в чисто теоретической плоскости, и умопостроения типа "Защищая СССР от обвинений в фашизме, вы автоматически становитесь людоедом", неприемлемы в серьезной дискуссии. Точно так же, как критический разговор об Израиле не означает антисемитизма. Нет нравственной и безнравственной истины, истина выше интерпретаций, думаю, что и выше нравственности -- иначе, скажем, Короленко следовало бы отказаться от оправдания Бейлиса, потому что оно "объективно усиливало врагов России" и роняло престиж государства. Вообще сама мысль о том, что бывают убеждения моральные и аморальные -- если, конечно, речь не идет о призывах к реальному людоедству, -- довольно скользка и потенциально опасна. Но все это не отменяет того факта, что "Эхо" -- безусловно полезная и во многих отношениях героическая радиостанция. Просто тон ведущих бывает невыносим, а характер комментариев на сайте -- чаще всего нетерпимых и предельно субъективных -- тоже ведь о чем-то говорит. Например, о том, что в людях под действием "Эха" пробуждаются не совсем те чувства, которые приближают их к совершенству.

Спасибо! А вот еще один масштабный вопрос с цитатами из блога Людмилы Улицкой в СНОБе: "<...> писательская среда жутко неприятная <...> я какое-то время жила в писательских аэропортовских домах, там, где всегда жили писатели — все-таки это мир, который у меня не вызывает симпатию <...>" Отчего это у вас -- писателей -- среда такая жутко неприятная? Расскажите, пожалуйста, про литературные междусобойчики.

"-- если, конечно, речь не идет о призывах к реальному людоедству, --"

Эта вставка ломает всю до этого безупречную конструкцию, так как теперь можно сказать, что аморальными являются убеждения очевидно - для говорящего - плохие. Людоедство это или  гомосексуализм- уже не так существенно, важно, что говорящий знает точно, что это - плохо. Это - грех. 

Как Вы понимаете, мой пост - не в защиту людоедства и не в осуждение гомосексуализма :)

У Вас есть враги и есть люди, считающие Вас врагом. Почему нет врагов у Захара Прилепина (во всяком случае я о таковых никогда не слышал)?

Дмитрий Быков Комментарий удален автором

Как раз наличие у меня врагов -- вещь довольно сомнительная. Есть люди, которым я не нравлюсь, и это естественно -- если что-то делаешь, такими людьми обзаводишься всегда. Но враги -- если не говорить о людях явно и беспримесно больных -- это как раз не по моей части. А вот у Захара, увы, есть постоянные и крайне субъективные ненавистники, и это тоже естественно -- человек молодой, успешный и явно очень талантливый, при этом легко общается и с Прохановым, и с Немцовым, потому что выбирает друзей не по идеологическим признакам. Но я давно уже понял: именно наличие недоброжелателей есть вернейший критерий того, что вы попали в нерв.

А вот для меня Захар абсолютная загадка. На мой взгляд он весьма бесполезный писатель, но человек с невероятной способностью не то чтобы дружить, а скорее просто дружелюбно общаться со всеми более и менее полезными людьми -- быть угодным и тем, и другим (пообниматься и с Быковым и с Елизаровым); недаром же его в литературной тусовке зовут "сладкой прилепой / сладким прилипалой"; такого ведь не обидишь, коли он всему и вся доброжелателен. Я однажды задавал Лимонову вопрос на видео-конференции: почему звезда нацболов Прилепин не выходит на Триумфальную, не получает пиздюлей наравне с теми ребятами, для которых он вроде как кумир... ведь задержания медиа-персон ОМОНом были бы куда весомее для медиа-пространства, нежели аресты безымянных членов НБП. Эдуард Вениаминович не нашелся, что ответить.

Леша, я не думаю как-то, что пиздюли способны реально изменить ситуацию, даже если их получат медиаперсоны. Прилепин это тоже понимает. Но писатель он настоящий, с большой филологической культурой, с умением называть неназываемое, а каков его внутренний ад -- ясно из последнего романа. Липнет не он, липнут к нему, как когда-то к Горькому. Я не исключаю, что это ему со временем помешает, как помешало тому же Горькому, -- но пока он как раз очень четко себя отделяет от всех.

Пользовать звание нацбола и не быть участником акций партии, пускай на деле и не существующей, странное дело.

А я вот думаю, что выйди несколько десятков уважаемых медиаперсон на протестные митинги, но не раз, а многократно, то уверен, потянулись бы за ними десятки, а то и сотни тысяч протестующих. А такие вещи от страны скрыть невозможно -- эдакое информационное культуртрэгерство было бы налицо. Проблема, конечно, во всей этой истории заключается в том, у нынешней правящей верхушки нет альтернативной силы. Оппозиционные движения друг другу не альтерантивны, а попросту противны. И все унылы...

А про липнуть -- ну, здесь как бы понятно, что имеется ввиду: не конфликтуй ни с кем, дружи со всеми: и Дима Быков хороший парень, и Миша Елизаров, и Проханов дядя Саша, и с Лимоновым выпьем, вот только на Триумфальную ни-ни -- там пиздюли. Премии, конечно, приятнее получать.

Леш, ну вот честное слово -- от того, что Захар или другой медиаперсонаж будет схвачен ОМОНом, мало кому полегчает. А от того, что часть чьей-нибудь премии вдруг будет перечислена политзекам, толк несомненен.

Вопрос технического плана: какие Ваши статьи/колонки за последние годы прошли мимо сообщества ru-bykov в силу того, что не были представлены на вэб-страничках изданий?

Алексей, ну Вы просто как виртуальный stalker этих несчастных писателей. Я уже со счету сбилась за сколькими Вы следите...

Эту реплику поддерживают: Катерина Инноченте

Лимонов (без политики), Лимонов (с политикой), Быков, Пелевин, Елизаров, Сорокин, Петрушевская, Проханов, Мамлеев... вроде как все. У Эдуарда Вениаминовича еще www.limonow.de.

Так как Юра еще не выложил, то сообщаю: Очередной Гражданин Поэт

здесь

то есть  

http://f5.ru/pg/post/358556

Как всегда - блеск!

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова, Iryna Sukhanenko

По-моему, очень хорошо, но иллюстрации совершенно некстати. Иллюстрации должны дополнять и ну - как бы углублять текст, а тут получается плоско. Но написано хорошо, про Крупскую подозреваешь с "базедки", потом угадывание персонажа становится не настолько важным. Вспоминается и Курехин с Лениным-грибом, и Сокуровские образы Гитлера и прочих диктаторов (свободная интерпретация). В общем, понравилось, но опять же - картинки поменять бы. Даже на буквальные.

Единственное, где я слегка поморщился -  в первом абзаце последней главки.  "Обухом по голове" не получается, зато появляется дидактичность, как будто автор посмотрел на часы, понял, что ему уже пора и заторопился закончить все это несколькими энергичными мазками, а герои вдруг превратились в куклы в его руках.

Но весь рассказ написан блестяще и читается на одном дыхании, никакой (по Варваре)  "жирности" текста я не заметил - все-ж таки это не молоко (которое я тоже с детства ненавижу, не говоря уж о моей фамилии...)

Спасибо, Дмитрий!

Дмитрий Львович, с "враждебным" Вас НАЦБЕСТОМ! Также рад за детишек, на которых разойдется премия.

Рассказ хороший. Но без последней 5-ой части.

Эту реплику поддерживают: Виталий Винокур

Великолепный рассказ, и соответственно многослойный. Главный персонаж удивительно современен. Например,  чрезвычайно узким видением мира и при этом непоколебимой уверенностью в своей правоте. Такое впечатление, что это такая мода в последнее время - нести полную чушь и быть (или казаться) совершенно в ней увереным, причем чем бОльшая чушь, тем крепче уверенность. И презирать ничего не понимающих идиотов.

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Верно! Да это просто какой-то сноб!

Слава Цукерман Комментарий удален автором

Да, рассказ хорош и про Набокова все сказано верно, но один вопрос мучает меня. Почему большинство Русских писателей ( и не только писателей) считают своей обязанностью растолковать непонятливому читателю что и как (кстати, Набоков этого, как раз-таки, обычно не делает). Мне кажется, что произведение бы выиграло, если бы в нем отсутствовал эпилог - пятая часть. Ведь все и так догадались, (кто на Гриме, кто на базедке), что это Ленин, и так был автором удивительно тонко передан его полный разрыв с жизнью, точка максимального падения, отчаяния, потери веры не только в себя, но во все... Зачем это разжевывать и объяснять дополнительно? Для дураков? Но часто ли эти последние читают произведения Быкова?