Сергей Шаргунов: Здравствуй, смута!

Казалось, ничего вообще не получится или будет смотреться жалким карнавалом. Но, едва повернув на Садовое, в пять минут третьего я увидел и понял, что казалось зря

+T -
Поделиться:

Люди стояли вдоль дороги, где-то редко (держась за белый канат), где-то, толпясь, в три-четыре ряда. Они меньше всего были похожи на участников карнавала. Молчащие, почти все без плакатов, без флагов, только с белыми тряпицами — в них был четкий минимализм тревожного предрассветного сна. Надо было ехать медленно, вглядываясь в лица, и я ехал медленно; такой сон возможен лишь в замедленной съемке.

Многие улыбались сигналящим машинам, махали лентами, но в улыбках не было счастья и праздника, а была попытка подбодрить себя и тех, кто проезжал, сигналя. Да и во взмахах не было победного полета, а было нечто призрачное, тревожное. Как будто в метро случился очередной кошмар, и они высыпали на поверхность и вдоль бесконечной обочины ловят машины. Или как будто они машут платками, провожая кого-то на войну. Или, может быть, встречая ее, войну, надвигающуюся вместе с весной.

«Твиттер» известил, что на «Парке Культуры» провокации. Я вылез из машины возле РИА «Новости», где, сгрудившись, стояла группа оппозиционеров. Рыжая девушка выдала мне белую ленту с черным логотипом «Россия без Путина», рядом стояла порвавшая их цепочку компания с красными картонными сердцами, надписанными «Путин любит всех».

Люди с белым и люди с красным перемещались, перемешивались, толкались на тротуаре. Было множество камер, крупных, маленьких, телефонных, они сканировали пространство, ловили каждое движение и каждый звук, чтобы выплеснуть заснятое в открытый мир, где схлестнутся враждующие ролики, сшибутся противоположные трактовки. Те, кто с сердцами, держались стайками — исключительно юные, просто подростки, в основном мальчишки.

— Привет! Откуда вы? — заглянул я в одну из стаек.

Они молчали и хихикали, косясь на паренька в центре.

— Из Курска, — отчеканил он, видимо, главный. — Мы студенты. Приехали по своему желанию.

— Зачем приехали? Куда?

— Мы приехали показать, что нам нужна стабильность! — легко продолжил он с восклицательными знаками; у него было детское, но суровое личико, похожее на сжатый кулачок. — Мы не хотим возврата в лихие девяностые! Мы считаем, что Путин не имеет альтернативы!

Остальные, все так же хихикая, жались к нему, а он точно бы давал им урок: вот, запоминайте, как надо шпарить.

В другом кружке стояли две старухи, их снимал на камеру молодой человек в низко надвинутой кепке. Старухи держали сердца, прикрывая шею и грудь.

— А мы не знаем, чего они хотят, которые против… Мы с ними постояли, нам не понравилось. А Путин нам нравится, — ворковала одна, румяная.

Вторая безмолвно и странно улыбалась. Нанятые или настоящие?

Я прошел чуть дальше. Здесь ленты и сердца выстроились шеренгами, стенка на стенку, сердцам удалось разместиться ближе к дороге.

— Зомби! Вы зомби! — наставительно говорила им женщина, поправляя очки.

— Зачем вы гадите? Отдайте его немедленно! — буравя серыми глазками, коренастая девица наскакивала на седого деда в кожаном пальто и обиженно звенела. — Отдайте!

— Это вы мне подарили! Теперь оно мое! — разводил он руками, в правой руке было сердце, которое он «осквернил», приделав белую ленту.

— Путин! Победа! — раздалось с небес.

Бодрый верзила орал и размахивал руками, забравшись на автомобиль.

— Путин! Победа! Путин! Победа! — подхватили десятки глоток.

Это было сигналом. Сердца дрогнули. Большой табун, вооруженный красными картонками, затопотал, удаляясь вверх по Садовому.

— Позор! — понеслось им вслед.

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости
Сторонники В. Путина с плакатами «Путин любит всех» на Зубовском бульваре

Я сел в машину и снова ехал мимо долгой линии людей с белыми лентами. Кольцо было замкнуто. На Смоленке стоял щекастый школьник с ярко-алой ленточкой, приделанной к пуховику, наверное, левак.

…Все началось вдруг на Чистых прудах. Помню первое свое удивление, когда повалили из метро незнакомые, не затертые митингами лица. Люди теснятся, в сумраке месят грязь возле памятника Грибоедову, заполняют Мясницкую, ОМОН рассекает толпу и среди мороси, мрака, вспышек тащит тех, кто кричит, по автозакам. Назавтра была Триумфальная: стенка на стенку, задержания. Дальше — площадь Революции, откуда, отстояв полтора часа с фанатичной горсткой активистов и своим другом Прилепиным, я перебрался на Болотную, встретившую невероятным для нашего времени морем людским. Там я прошел, протиснулся сквозь сказочное это множество и, раздавленный ощущением чуда, говорил в темноте, на ветру с хлипкой трибуны в микрофон, и большинство все равно ничего не слышало, потому что организовано было тяп-ляп, и в этом была какая-то дополнительная крутая подлинность. Потом был проспект Сахарова, когда казалось, что людей придет меньше, но казалось ошибочно. Потом был сильный мороз, но на Болотную пришло, возможно, даже больше людей, чем в первый раз.

За это время включились на полную все машины пропаганды. Любая, малейшая дурь любого оппозиционного политика видна каждому. Протест опошлен. Страну пугают кровавым распадом. С каждым заметным человеком ведется отдельная работа — уговаривают хотя бы звучать тише. Но код к психологии восставшего общества до сих пор не подобран. Люди не уходят с улиц.

Потому что честные выборы — эвфемизм. Лучше проще сказать: честность. Потому что в очередной раз Россия хочет стать другой. Жизнь, построенная на недоверии всех ко всем, тошнотворна, и идеал в чистом виде столкнулся с завравшимся и зарвавшимся «политическим классом», который прикрывают омоновцы и свезенные отовсюду подростки. Возможно, это называется тоскливым словом «смута», и мы, стоящие на обочине Садового кольца, там, где пузырится снежная темная каша, — призраки русской смуты.

Но, как и в начале перестройки, люди выходят за честностью, и не вина их, а беда, что номенклатура решила все по-своему. Сегодня на улицах встретился разделенный народ — те, кто по-разному хотел честности 3 октября 1993 года — у Белого Дома и у Моссовета. Озлобленное и недалекое существо во власти — только повод для свидания.

Они — «заранее обреченные на полнейший провал», как пел Егор Летов. Вышедшие на улицы обречены в ближайшей перспективе. Быть может, через каких-то несколько дней, когда наш порыв встретится с железным встречным ударом. И мы же обречены на успех политических требований в чуть более отдаленной перспективе. И мы, мы все обречены на тоску, самообман, новую боль и усталость, и новую попытку прорваться к другой, по-настоящему честной, иначе устроенной жизни вместе со своей бедной родиной.

Комментировать Всего 4 комментария

Этот текст заставил меня вспомнить полчаса "до" 14.00. на тротуаре около Маяковской. Незнакомые люди стояли слегка стесняясь себя и самой ситуации - как на сцене перед "трудным" залом. Соглашусь с тем, что это ощущение счастья и единства, которой эйфорически возникло потом, через час примерно, было как выдох - ну все-таки мы есть. Вот сосед стоит.  И там дальше, есть еще люди. И машины гудят, замечают нас...Потом я поехала по кольцу и особенно сжималось сердце, когда на некоторых участках, уже полупустых, стояли одиночные пары - иногда пожилые, иногда очень молодые... или один человек. Стоит себе с белой ленточкой упорно и стоит.  Как оловянный солдатик. Поэтому ездила и гудела - чтобы им не было одиноко. и почему у нас самый простой выход на улицу в самой мирной форме превращается в трудный выбор? я вот думаю, что те кто был в белом круге - люди упорные и понимающие, что легко не будет. а как хотелось бы легко...

Судьба порой имеет такие неприметные повороты, вроде никуда не сворачивал, а вот уже идешь в противоположную сторону,

Спасибо Сергей, очень тонкий текст. И страшный. Возможно я преувеличиваю, но мне показалось что ситуация перестроечной поры отличается от той что творится сейчас. В 90х была разборка в песочнице – поломали куличики и айда в казаки-разбойники играть. Сейчас другое - двор на двор. Если кто не знает, это когда принадлежность к двору делает личный выбор если не невозможным, то по крайней мере очень сложным, нужно противопоставить свой выбор выбору двора. При этом продолжая жить в том же дворе… Происходит осознанное разделение народа, где будет совершенно не важно кто прав. Это и сейчас не важно, просто в борьбе за власть нужно кем то манипулировать. А уж когда игра будет сыгранна, кто возьмет на себя труд примирить этих людей? Холодная гражданская война нам уже обеспеченна. Пролитие крови, тонкая грань перехода на другой уровень.

Судьба порой имеет такие неприметные повороты, вроде никуда не сворачивал, а вот уже идешь в противоположную сторону,

Мой прадед Матвей Афанасьевич Чернышов, не был кадровым офицером, он пошел на фронт в 14 году вольноопределяющимся. По прихоти судьбы он, совершенно не политизированный гражданский человек поддержал белое движение. Затем плен, чудом избежал расстрела и трудовые лагеря, очень много лет лагерей. Он вернулся к остаткам своей большой семьи в 54 году. И на вопрос своей удивительно стойкой и верной жены, зачем он не вернулся в 18 году сказал, что не мог оставить боевых товарищей, просто это казалось ему не честным. Больше они это не обсуждали.   

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков, Сергей Любимов

прямо заплакала от последнего абзаца. спасибо. Мы еще, конечно, не устали. Но мне вчера стало очень страшно, когда увидела этих детей с сердцами. Этот упырь призывает к войне, их, а не нас. 

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков, Алла Троост

Сергей, напишите смутный роман.