Тихон Дзядко /

Итоги «Норд-Оста». Запретное слово «война»

Десять лет назад произошел теракт в театральном центре на Дубровке. За годы после «Норд-Оста» терроризма в России стало не меньше, а лжи во власти — больше

Иллюстрация: Сноб.Ру
Иллюстрация: Сноб.Ру
+T -
Поделиться:

Когда 10 лет назад в театральном центре на Дубровке захватили заложников, мне было пятнадцать лет. У меня была довольно стройная картина мира и четкое понимание того, кто хороший, а кто — плохой. Иллюзий относительно происходящего в стране не было: закрытие НТВ, безразличие к тонущим морякам подлодки «Курск» и общая атмосфера не оставляли сомнения, что все движется в какую-то не ту сторону. Но в том, что касается терроризма и борьбы с ним, сомнений не было почти никаких. Как-то так: на Кавказе идет война — грязная, но на то она и война; теперь эта война пришла в Москву, а на войне все очевидно: есть «свои», а есть «чужие», и победителей не судят.

Однако, когда закончился штурм, появилось большое количество вопросов. Их задавали многие люди помногу раз, но ответов никто так и не получил, и эти вопросы вполне уместно повторить. Почему, если используют газ, не заботятся о том, чтобы от него были защищены заложники? Почему люди, в результате действий которых погибли более сотни заложников, получают награды? Почему, наконец, несколько десятков вооруженных террористов без труда въезжают в центр Москвы, захватывают театр и потом на протяжении трех дней держат в страхе всю страну?

Ответов не было и нет, и картинка мира распалась: плохие так и остались плохими, а вот хорошие быть хорошими перестали.

Терроризм сегодня — неотъемлемый атрибут нашей жизни. Я всегда с интересом смотрю кадры встреч руководства ФСБ с руководством страны, несмотря на скучность происходящего по форме и неубедительность по содержанию. С какой-то как будто торжественностью руководители органов госбезопасности докладывают о количестве предотвращенных террористических актов и делают это так, словно рассказывают об успехах посевной. Глава ФСБ говорит, что он и его подчиненные не допустили десятки взрывов и диверсий. Все довольны. Президент улыбается. Ведущая новостей говорит, что сегодня мы можем себя чувствовать в еще большей безопасности, чем вчера.

И тут ты выключаешь телевизор и открываешь интернет. Чечня, Ингушетия, Дагестан — в каждой из этих республик происходит минимум по одному инциденту за день: там подрыв, здесь обстрел, тут ранение, здесь убийство. По телевидению об этом говорят мало. Обычно — в тех случаях, когда пострадавшими оказываются чиновники или когда жертв больше, чем «обычно». Сами жители этих республик к этому относятся даже без особого внимания — привыкли. Я хорошо помню, как приехал в дом к ингушскому правозащитнику Макшарипу Аушеву через несколько часов после того, как он был убит на административной границе Ингушетии и Северной Осетии: метрах в ста от нас периодически звучали автоматные очереди. Я испуганно озирался и каждый раз подскакивал на стуле, мои местные друзья лениво комментировали: «Что ты хочешь? Здесь война».

Но штука в том, что слово «война» в последние годы я слышу только на Кавказе или от правозащитников и оппозиционных политиков. Война стала как будто запретным словом. Недавняя кампания в Грузии называлась операцией по принуждению к миру. События на Кавказе — контртеррористической операцией. Хотя и первое, и второе — война, если, конечно, нет стремления подменять понятия и обманывать. А у наших властей, очевидно, ровно такое стремление и есть — десять лет назад, после событий в «Норд-Осте», сомнений в этом не осталось.

Мы все, прежде всего, в центральной России, как будто жертвы Стокгольмского синдрома: нас убеждают, что за последние десять лет наступила долгожданная стабильность, и мы этому хотим верить и верим. Потому что, если не верить этому, нужно признать реальность: борьба с терроризмом, на волне которой к власти двенадцать лет назад пришел новый молодой президент, ни к чему не привела. Терактов стало меньше в крупных городах, но их стало больше. И это не удивляет, ведь нельзя победить, когда твое главное оружие — ложь.

В России по-прежнему продолжается война, которая каждый день с далекого Северного Кавказа может прийти к тебе в дом. Ну или в театр, куда ты идешь послушать мюзикл. Пока вещи не называют своими именами, вряд ли можно в этой войне выиграть.

Автор — журналист радиостанции «Эхо Москвы»

 

Читайте по теме:

Олег Утицин: 10 лет «Норд-Осту». Молчание и скорбь

Комментировать Всего 2 комментария

Я помню, как провел весь день у радио в дурацкой надежде, что все обойдется. Ведущий скороговоркой "вел репортаж", и у меня вдруг появилось чувство, что это какой-то CNN, и что мы уже живем не в реальности, а в жестокой компьютерной игре с кровью и саспенсом. И вдруг у ведущего сорвался голос, и он жалобно сказал: "Господи, какой кошмар" и я понял, что мы еще живы...

Когда по телевизору увидел зал театра, сразу понял, что люди без сознания. Объявили, что все в шоке, вместо паники, которая могла бы быть. Всюду ложь, бездарно прикрытая.

Но после Дубровки был еще Беслан, когда доблестные, но бесталанные  защитники вместо переговоров убили еще более сотни детей и учителей, а заодно и несколько спецназовцев.

Нет прощения за эти преступления.