Все мои уже там

Новый «арт-эксперимент» группы радикальных художников — похищение печально известного «янтарного прапорщика» для полного его перевоспитания. Наставлять подопытного на путь истинный должен бывший главред мужского журнала. Тоже похищенный. «Сноб» публикует отрывок из книги Валерия Панюшкина «Все мои уже там», которая готовится к выходу в издательстве «ЭКСМО»

+T -
Поделиться:
Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Через четверть часа мы доели яичницу, Обезьяна кивнул мне, и мы пошли на улицу, а Ласка оставалась на кухне и мыла посуду. Насвистывая и приплясывая, Обезьяна шел через весь этот огромный участок по берегу пруда. Нам потребовалось минут десять, чтобы дойти до небольшого дома, стоявшего на отшибе.

Мы поднялись на крыльцо, и Обезьяна приложил палец к сенсору на двери. Дверь стала медленно открываться. Когда она приоткрылась на четверть, я направился было внутрь, ибо вежливый Обезьяна всегда пропускал меня вперед, повинуясь правилу старшинства. Но на этот раз Обезьяна остановил меня и прошептал мне в ухо:

— Подождите. Этот придурок стоит, небось, за дверью, поднявши над головой стул и приготовившись огреть стулом всякого, кто войдет. Вы не видели его в окно? — Обезьяна зажмурился на миг, как будто бы от удовольствия. — А я видел. У него в руках стул.

Тем временем дверь открылась настежь, и взгляду моему предстала совершенно пустая прихожая. Мы стояли на крыльце неподвижно. Двадцать секунд, тридцать... Сорок секунд, минуту, полторы... Наконец в доме раздался грохот, из-за угла выскочил здоровенный детина в спортивном костюме и действительно со стулом в руках и, вздымая стул над головой, бросился на нас с боевым кличем: «А-а-а, бля-а-а-дь!»

Обезьяна улыбнулся, обернулся ко мне, подмигнул и сказал с едва заметным кивком:

— Джеронимо!

А потом присел на левую ногу, нырнул нападавшему под локоть, ударяя одновременно правой рукой в солнечное сплетение, вынырнул у нападавшего за спиной и проводил его ударом в спину так, что детина продолжил движение, вылетел в дверь, скатился по ступенькам и остался лежать перед крыльцом на обломках своего стула. Я едва успел отпрянуть в сторону.

— Неплохо, — констатировал я. — Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?

— От этого убыток казне, — подхватил Обезьяна гоголевскую цитату, спустился к поверженному детине, перевернул его на спину и сказал: — Знакомьтесь, Алексей. Вот он, Янтарный прапорщик.

Я спустился с крыльца. Мой новый ученик выпучивал глаза, корчился и хватал ртом воздух, потому что не мог сделать вдоха. На правом запястье у него красовался знаменитый на всю страну янтарный браслет.

— Здравствуйте, молодой человек, — сказал я. — Как ваше имя?

Прапорщик раздышался немного, но говорить все еще не мог, корчился и кряхтел. Тогда Обезьяна потребовал спокойно:

— Отвечай дяде. Иначе получишь по ушам, как вчера при задержании.

— Что? — прохрипел прапорщик.

— Как тебя зовут?

— Ну, Толик.

— Не расстраивайтесь, Толик, — сказал я примирительно. — Я обучу вас фехтованию, и вы еще зададите нашему любезному хозяину приличную трепку.

— Фехтованию? — Обезьяна поднял бровь.

— Ну, да. Знаете, как воспитывают мальчиков из хороших семей? Ледяная ванна по утрам. Фехтование, верховая езда, танцы, латынь, чтение древних, науки... До революции в кадетских корпусах принято было еще вешать иконы в уборных, дабы воспитанники стыдились заниматься рукоблудием, но лично я против рукоблудия ничего не имею...

Обезьяна прыснул:

— Слышишь, Толик! Будешь штудировать Катона на латыни. Вставай!

Толик продолжал корчиться и только прохрипел:

— Какого хрена?

Тогда Обезьяна взял его за шиворот, поднял и встряхнул, как мешок:

— Слышишь ты, кусок дерьма. Я поймал тебя, и ты теперь мой. Ты будешь выполнять все мои требования, а требование мое заключается в том, чтобы ты учился у Алексея уму-разуму и хорошим манерам. А когда ты научишься... — Обезьяна поднес указательный палец к самому прапорщикову носу. — Когда научишься и сможешь убедить меня в том, что научился, я тебя отпущу. А до этих пор даже и не думай сопротивляться и даже и не пытайся бежать. Ты уже пытался разбить стекла и знаешь, что они бронированные. Ты уже пытался открыть окна и не смог. Этот дом как крепость. Вокруг семиметровый забор. В колючей проволоке напряжение две тысячи вольт. Повсюду видеокамеры. Все средства связи отключены. Даже если я не буду следить за тобой, тебе никуда не убежать. Понял!? — Обезьяна выкрикнул это слово прапорщику прямо в лицо и продолжал спокойно: — Погуляй по парку, оглядись. Отсюда не убежать. Поэтому ты будешь слушаться.

Прапорщик сделал пару шагов и огляделся. Неверной походкой он направился было к воротам. И я направился было следом. Но Обезьяна стоял на месте и меня остановил еле заметным движением руки. Прапорщик отошел от нас метров на двадцать, а потом вдруг побежал. Обезьяна усмехнулся:

— Пусть побегает. Никуда не денется.

И я смотрел на прапорщика секунд десять, прежде чем догадался, что тот бежит вовсе не к воротам, а к пруду. К пруду! Туда, где были маленькие дощатые мостки и домик для уток. На дощатых мостках стояла Ласка. Она уже не была, как прежде, в одной только майке. Она успела одеться в цветастую юбку, шерстяную кофту, шерстяные носки и резиновые ботики. Она собрала со стола остатки хлеба и спустилась покормить водоплавающих птиц, которые водились в пруду во множестве. Она отщипывала хлеб по кусочку, бросала в воду, утки набрасывались целой ватагой на эти хлебные корки, а Ласка смотрела на них и смеялась. И вот куда бежал прапорщик.

— Ласка! — крикнул я.

Обезьяна сообразил, в чем дело, опрометью бросился догонять пленника, но тот был уж слишком далеко. Обезьяна бежал быстро. Очень быстро. Без дороги. Перепрыгивая садовые скамейки и альпийские горки. Бежал и кричал:

— Ласка! Домой!

Ласка отвлеклась от своих уток, растерянно посмотрела на троих мужчин, бежавших в ее сторону, потому что и я ведь тоже трусил по дорожке вслед за прапорщиком и Обезьяной, уронила хлеб, испуганно распахнула глаза... Тут-то прапорщик и налетел на нее, столкнул с мостков в воду и повалился в воду вместе с ней. Они поднялись из воды, и прапорщик держал Ласку за горло огромными своими ручищами. Ручищи были такие огромные, или шея у Ласки была такая тонкая, что прапорщиковы пальцы на Ласкиной шее смыкались. Ласка притихла, а прапорщик, прикрываясь ею, стоял по колено в воде и кричал:

— Я придушу твою соску! Я сверну ей шею одним движением, понял! Открывай ворота! Открыл ворота и отошел, понял!

Никаких сомнений в том, что угрозы прапорщика реальны, у меня не было. Ему и впрямь хватило бы одного движения, чтобы сломать Ласке шейные позвонки. Я бежал и, задыхаясь, думал, что ему сказать, чтобы он отпустил девушку. Черт бы уж с ним, вышел бы за ворота, лишь бы отпустил потом, не причинив ей вреда. Я бежал и думал, что говорить ему. Но Обезьяна бежал быстрее и думал совсем о другом. Метров за десять до того места, где стояли по колено в воде прапорщик и Ласка, Обезьяна припал вдруг на одно колено, подхватил с альпийской горки булыжник величиною с крупное яблоко и, ни секунды не медля, швырнул.

Я слышал этот звук. Вы знаете, какой звук издает камень, когда попадает в человеческую плоть? Он чавкает. Я слышал этот чавкающий звук. Прапорщик и Ласка стояли так близко, что невозможно было понять, в кого именно из них Обезьяна попал булыжником. Повалились оба. В два прыжка Обезьяна оказался рядом с ними в воде, поднял Ласку на руки, отнес на берег, поставил на берегу, поцеловал и решительно сорвал с нее мокрую одежду. Она была такая красивая, эта перепуганная Ласка. Она была такая красивая, эта голая девочка с заметным уже животом. Обезьяна снял с себя майку, энергично растер майкой Ласку всю с головы до ног и только живот промокнул майкой бережно и поцеловал.

— Испугалась, моя девочка? Испугалась? — я был уже совсем близко, когда Обезьяна растирал майкой стриженную Ласкину голову, целовал Ласку в губы и приговаривал. — Испугалась? Не бойся. Болит что-нибудь?

На шее у Ласки проступали багровые следы от прапорщиковых пальцев, но Ласка мотала головой, всхлипывала и повторяла:

— Ничего не болит. Ничего. Достань его.

Я наконец подбежал к ним. Обезьяна снял с меня пальто, укутал в него Ласку и бросил коротко:

— Отведите ее в дом, разотрите ее водкой. Я займусь утопленником.

Я повел Ласку к дому. Она неуверенно ступала босыми ногами по разбросанным повсюду сосновым шишкам и все время оглядывалась. И я оглядывался. Мы видели, как Обезьяна выволок из пруда безвольное тело прапорщика, вытащил на берег, перекинул животом через колено, чтобы слить воду, попавшую в легкие. Потом положил на спину и принялся делать искусственное дыхание. Мы оглядывались и видели, что все лицо у прапорщика в крови. И у Обязьяны тоже все лицо было в крови, когда он отнимал свои губы от губ прапорщика и распрямлялся, чтобы набрать побольше воздуха.

Потом мы вошли в дом. Ласка дрожала. Не столько, кажется, от холода, сколько от переживаний. Она дрожала, всхлипывала и бормотала что-то нечленораздельное. В огромной гостиной я вытащил из бара початую бутылку водки и растер Ласку. Это было забытое чувство. Забытое с тех пор, как взрослела моя дочка. Я наливал водки в горсть, растирал ею совершенно голую молодую женщину и не испытывал никакого вожделения, а только нежность. После растираний я одел Ласку в мягкий банный халат, уложил ее в кресла, натянул ей на ноги шерстяные носки, укрыл ее пледом и настоял на том, чтобы рюмку водки она приняла внутрь.

— Мне нельзя, — пролепетала Ласка. — Беременным нельзя.

— Одна рюмка тебе не повредит, девочка, — сказал я и поцеловал Ласку в лоб. Жара у нее не было.

Через пару минут она согрелась. Я сел рядом с нею на пол, взял ее руки в свои и принялся бормотать какие-то утешительные глупости. И мы видели в огромное зеркало, висевшее в гостиной, как медленно открывалась в прихожей дверь и как входил Обезьяна. Лицо у него было в крови, руки были в крови, и по мускулистой безволосой его груди тоже текла кровь. Это была не его кровь, а прапорщика.

Не зайдя посмотреть на Ласку, Обезьяна сразу отправился в душ и мылся довольно долго, словно бы пытаясь смыть с себя скверну. А через час, наверное, явился к нам в гостиную вполне умиротворенным, с мокрыми волосами и в чистой одежде.

—Да не бойтесь вы! Жив курилка! — сказал Обезьяна с порога. — Сейчас Банько приедет, и будем ужинать, правда, Ласочка?

Он поцеловал Ласку, сунул голову ей под халат, приложил ухо к ее животу и сказал.

— Эй, дети! Вы как там?

И Ласка опять уже смеялась, потому что ей было щекотно и зябко от мокрых Обезьяниных волос. Чтобы не смущать их своим присутствием, каковое, впрочем, их ничуть не смущало, я вышел на кухню и выглянул в окно. На берегу пруда возле мостков сидел прапорщик, обхватив голову руками и мерно раскачиваясь, как раскачиваются психически больные люди. От такого удара камнем в голову даже столь безмозглое существо должно было получить сотрясение мозга.

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru