Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Архив колумнистов  /  Все

Наши колумнисты

Валерий Панюшкин

/ Москва

Валерий Панюшкин: Деньги Пушкина

Чтение прозы и писем Пушкина завораживает меня не только потому, что на каждой почти странице можно встретить волшебную фразу

+T -
Поделиться:

Чтение прозы и писем Пушкина завораживает меня не только потому, что на каждой почти странице можно встретить волшебную фразу, такую, что звенит, иногда даже вопреки логике и грамматике, а почему звенит — непонятно. Я разумею фразы вроде той, в первом абзаце «Метели», про Марью Гавриловну «стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу». «Стройную, бледную, семнадцатилетнюю» — было бы просто описание девушки, но появляющийся между «бледной» и «семнадцатилетней» союз «и» взрывает повествование на манер фейерверка — бог знает почему.

Подобных волшебных фраз множество. «Он устыдился раздражительности своего самолюбия». Или: «Вода ручьями лилась с моей отяжелевшей бурки и с башлыка, напитанного дождем». Или: «Русский человек в дороге не моется, а приехав на место свинья свиньей, сразу идет в баню. Или ты некрещеная, что не знаешь всего этого?» Или: «Какая же ты дура, мой ангел!» Цитирую по памяти и мог бы цитировать еще 10 тысяч знаков с неослабевающим удовольствием.

Но не о волшебных фразах речь. Кроме животрепещущих красот стиля, завораживают меня в пушкинской прозе еще и денежные расчеты. Если вглядеться в цифры, какой-то совсем другой мир представляется современному читателю, какая-то совсем иная система ценностей.

Вот, например, году в тридцатом, если не ошибаюсь, Пушкин пишет одновременно издателю о новой книжке и управляющему Болдина о сборе оброка. Писем издателю и писем управляющему много, они чередуются в соответствующем томе Собрания сочинений, и не сразу замечаешь, что суммы, о которых идет речь, сходны. В Болдине триста душ. Книжка выходит тиражом полторы тысячи экземпляров. А дохода и Болдино, и книжка приносят примерно поровну. Иными словами, предприятие в 300 человек приносит за год столько же, сколько книжка, вышедшая мизерным, просто ничтожным, по теперешним нашим понятиям, тиражом. Коэльо продал миллиард, Акунин продает сотнями тысяч, даже скромные тиражи моего нон-фикшн-бубнежа, бывало, поднимались до нескольких десятков тысяч. А Пушкин (солнце русской поэзии, между прочим) доволен бывал, когда его новая книга продавалась тиражом в полторы тысячи.

То есть книга в пушкинские времена не то, что теперь, — она предмет роскоши. В соотношении с прочими товарами на рынке люди платят за книги баснословно дорого. Так же баснословно дорого платят они и за те предметы роскоши, которые остаются предметами роскоши и поныне — шампанское, одежда, украшения. Но вот вопрос: когда книги-то были вычеркнуты из этого списка luxury, и нельзя ли в список luxury книги как-нибудь вернуть?

Не менее чем цены на книги, беспокоит меня в пушкинской прозе и величина ставок в карточной игре. Для людей определенного сословия, как следует хоть бы, например, из «Выстрела», карточная игра — дело повседневное. Каковы же ставки? Огромны!

В «Пиковой даме», когда Германн, узнав от старухи три карты, приходит играть к Чекалинскому, тот удивляется огромности его ставки и говорит, что за этим, дескать, столом никогда не ставили больше 270 рублей. Это при том, что имение Дубровского Кистеневка куплено было за 2500 рублей. Это при том, что в «Дубровском» же одна из помещиц рассказывает, что посылает сыну, гвардейскому офицеру, служащему в Петербурге, 2000 рублей в год. То есть у Чекалинского обыкновенно игра идет ни много ни мало на месячное содержание блестящего гвардейского офицера или десятую часть деревни, позволяющей барину жить небогато, конечно, но достойно. Таковы обычные ставки.

А Германн, в третий раз, когда проигрывается, ставит на кон 188 тысяч рублей — то есть 74 Кистеневки или 94 года жизни блестящего гвардейского офицера. Немудрено, что Чекалинский заметно взволнован. Чекалинский буквально разорился бы, если б направо лег туз, а Германн стал бы настоящим богачом, вроде Троекурова.

И неправильно думать, будто этакий перекос цен распространяется только на товары и услуги, потребляемые высшим сословием. Ничего подобного. Встретив на станции учителя-француза, Дубровский предлагает ему десять тысяч, чтобы тот не ехал к Троекурову, а немедленно вернулся во Францию и открыл кондитерскую. Дабы восстановить отданный Дубровскому паспорт, француз перед самым въездом в город отпускает ямщика, отдает ямщику все свои чемоданы и бричку в придачу, идет в полицию и говорит, что его, дескать, ограбил Дубровский. А ямщик недолго думая отправляется в трактир. В трактире он за одну ночь пропивает французовы чемоданы и бричку, а наутро отправляется восвояси гол как сокол. Попробуйте-ка теперь, налегая только на водку, пропить за одну ночь два чемодана какой-никакой приличной одежды (считай, наше pret-a-porter) и подержанный автомобиль. Ямщику же это удалось: либо он отличался недюжинным здоровьем, либо бричка ничего не стоила, либо водка стоила принципиально дороже теперешней ее цены.

Казалось бы, черта ли мне (как написал бы А.С.) в этих денежных расчетах? Но завораживает. Каждый раз, читая, конвертирую десятины пашни в бутылки «Вдовы Клико», стихотворные строки в шерстяное сукно. Завораживает то обстоятельство, что люди вроде бы от нас отличаются не слишком, а ценности понимают совсем иначе.

Комментировать Всего 10 комментариев
по пятаку за строчку

говорят однажды Пушкин проиграл ненаписанную еще главу "Евгения Онегина". у него четкий прейскурант был. вроде пятак за строчку. эту цену все знали. вот он поставил столько-то грядущих строк и спустил. правда  утром ушел со своим и еще выиграл

Кто говорит, кому говорит? Не очень то я понимаю, как выигравший смог бы воспользоваться выигранными строчками -- они были бы опубликованы в тексте Пушкинского романа под другой фамилией? Сноска стояла бы, что после слов: "с послом испанским говорит" последующие восемь строк принадлежат перу господина N?

кто говорит - это была надежда вы подскажете. но раз не встречали - и ладно.

а стихи были поставлены взамен денег, залогом. на авторство было бы претендовать глупо. ведь в этом случае стоимость строчки бы резко упала

А я испытывал совершенно свинское, но абсолютно человеческое удовлетворение, когда читал о пушкинских финансовых проблемах! Это самое "наше все", оказывается, было живым человеком! Согласитесь, Валерий, приятно, когда обитатель Парнаса совпадает с тобой в нуждах. Крепостных мы нынче не имеем (а жаль), в карты на деревни не режемся, но суть остается, увы, прежней.

Не соглашусь. Книги страшно подешевели -- я ж об этом и пишу.

Я-то написал не про цены на книги, а про роль денег в жизни Пушкина. А то, что книги подешевели – это хорошо для читателя, хоть для писателя и плохо. Обратного процесса наверняка не произойдет, остается посочувствовать писателям, совмещающим писательство с зарабатыванием денег.

я, с вашего позволения, не о деньгах - а о волшебстве - необъяснимом совершенно. Удовольствие от чтения писем и прозы Пушкина (да и стихов, что уж тут) - фантастическое, совершенно согласна

Нельзя ли в список luxury книги как-нибудь вернуть?

Этот вопрос - Святой Грааль любой дискуссии об обнищании современной культуры.  Книга не водка, не газета, сокрушался уже В. Розанов, причем в эпоху, когда ничего подобного сегодняшним всем-в-одну-цену книгам-кирпичам на свете еще не было.  Моя бабушка, гимназистка из небедной семьи, копила деньги весь 1911-й год, чтобы приобрести трехтомник Блока, фетиш, с которым она не расставалась практически до самой смерти.  Его стоимость, иными словами, можно приравнять к недорогой автомашине, приличной шубе или кольцу с мелким бриллиантом.  В результате поэт в России - не только Блок - мог достойно существовать на доходы с продажи 100, 500, 1000 экземпяров новой книжки.  В США, например, на сегодняшний день нет НИ ОДНОГО ПОЭТА живушего такого рода коммерческой деятельностью.  Но поэзия - всего лишь лакмус.  Если прозаик, чтобы прокормить себя и семью, должен продать минимум 50.000 экземпляров романа - и писать его с сознанием, что если его слова поймут не 50.000 человек, а 5.000, то ему придется поступить на работу в банк или в аптеку - то получится, скорее всего, не роман, а халтура ничем не уступающая советской.  Ditto драматург, философ, историк.  В старой России, отсталой и поэтому сохранившей представление о аристократической природе культуры, книга - вне зависимости от содержания - становилась дешевой лишь тогда, когда на нее был спрос.  Еще один пример глубокой демократичности аристократической культуры и столь же глубокой недемократичности культуры, называемой демократической.  Думается, что единственный способ "вернуть" книгу - это приравнять ее, если не к машинам, шубам и бриллиантам, то, по крайней мере, к Wimbledon debentures, к ложам в Covent Garden, к билетам на благотворительные балы и т. д., то есть, к прочим культурным ценностям с претензией на уникальность.  Простите, я увлекся, но заданный вами вопрос мне кажется необыкновенно важным.

Да, да! Хотелось бы как-то разделить книги и КНИГИ, писателей и ПИСАТЕЛЕЙ. А то, если Оксана Робски -- писатель, Дина Рубина -- писатель, и Лев Толстой -- писатель, то тогда кирпич, яшма и бриллиант суть драгоценные камни, ибо есть же какая-то цена и у кирпича.

спасибо

прямо Лотман... очень здорово! спасибо!